Читать книгу Верный. Код: «Надежда» - - Страница 2

За полярным кругом тишина была обманчива. Это не отсутствие звука, а его вымораживание. Рев ветра, скрип шагов по утрамбованному снегу, металлический лязг где-то вдали – все это поглощалось бездонным резервуаром стужи, превращаясь в сплошной, гнетущий белый шум, саундтрек к медленному угасанию.

Майор Андрей Верный стоял у окна своей казенной комнаты, пристально вглядываясь в ноябрьскую метель, бушующую за стеклом. Свинцовые тучи придавили землю к самой земле, и тьма за окном была настолько густой, что казалось физической субстанцией. Лишь редкие, выхваченные прожекторами островки света обнажали безжизненный пейзаж: колючую проволоку, изморозью повисшую на ее шипах, и бескрайнюю, уходящую в черную пустоту тундру. База «Полярная Звезда». Не служба – добровольная ссылка в ледяной ад.

Ледяные узоры на стекле были не уютными зимними кружевами, а ядовитыми кристаллическими цветами, вросшими в самое стекло. Они клубились причудливыми, искаженными формами, напоминающими замерзшие легкие или лопнувшие капилляры. Андрей провел пальцем по стеклу с внутренней стороны, но лед не таял, лишь оставил влажную полосу на остывшей поверхности. Холод просачивался внутрь, он был везде: в стенах, в металлической кровати, в промерзшем до костей воздухе.

В кармане камуфляжа жужжал смартфон. Андрей медленно, будто движения причиняли ему физическую боль, вынул его. Яркий экран резанул глаза, словно вспышка в подземелье. Уведомление от «Погоды»: «-34°C, ощущается как -45». Ниже – автоматическое напоминание от календаря, бездушный укол в сердце: «Год назад. Аня».

Внезапно, запах мороза и машинного масла сменился призрачным, но отчетливым ароматом свежеиспеченных булок и утреннего кофе. Он не просто вспомнил – он на миг перенесся. Тепло солнечных лучей, льющихся на вымытый до блеска кафель их московской кухни. Лиза, его Елизавета, в легком домашнем халате, ставит на стол вазочку с малиновым вареньем, ее смех – самый теплый звук на земле. И тут в дверь влетает Аня. Но не просто влетает – она торжественно вышагивает, закутанная в его старый парадный китель, который на ней болтается, как на вешалке, доходя почти до пола. Лицо ее серьезно, как у генерала на параде.

Она останавливается перед ним, поднимает руку в идеально выверенном, хоть и детски-нелепом, воинском приветствии. Глазки сияют от сдерживаемого смеха.

– Товарищ майор! Докладываю об оперативной обстановке! – ее голосок звенит, как колокольчик. – Кошка Маркиза приняла новый корм, полностью уничтожила противника в миске и с высоко поднятым хвостом отправилась осуществлять патрулирование территории! Задание выполнено!

Он помнит, как засмеялся тогда, подхватил ее, эту свою маленькую, смешную военнослужащую, и закружил по кухне, а Лиза смотрела на них, и в ее глазах плавилось такое счастье, что от него становилось тепло даже в самый лютый мороз…

Призрак тепла растаял, оставив после себя леденящую пустоту, в тысячу раз более горькую, чем реальность. Он пролистал галерею, этот цифровой мавзолей его прошлой жизни. Вот она, восьмилетняя, на его плечах. А вот – четырнадцатилетняя, с той самой задумчивой грустью, которую он, слепец, не разглядел. Он спешил на аэродром. Очередная командировка. Очередной «объект государственной важности». Очередная «служба Родине», которая в итоге стоила ему его собственной, маленькой, теплой вселенной.

Он сунул телефон обратно в карман, его пальцы на мгновение коснулись металлической дверной ручки. Даже сквозь перчатку он ощутил леденящий ожог, будто прикоснулся к сухой льдине. Он потянулся к потертой армейской фляжке на столе. Не стекло, не пластик. Только металл. Он не выносил хрупких вещей. Они напоминали ему о том, что все в этом мире можно разбить. Вода? Чай? Нет. «Белый ярлык». Дешевая, жгучая водка, от которой немел язык и на время стихали голоса в голове. Он сделал короткий, решительный глоток, ощущая, как по пищеводу растекается волна каленого огня, на миг оттесняя внутренний холод. Он не запивал. Не закусывал. Это был не ритуал, не удовольствие. Это была дезинфекция души.

Дверь в помещение скрипнула, словно кости старика. Вошел ефрейтор Семенов, молодой парень с обветренным, как у всех здесь, лицом, на котором застыло уставное выражение служебного рвения.

– Товарищ майор! Связь проверена. Канал устойчивый, – его голос был ровным, лишенным интонаций, как заученный мануал. Он стоял по стойке «смирно», взгляд устремлен в пространство чуть выше плеча Андрея.

– Спасибо, ефрейтор. Свободен, – голос Андрея прозвучал как скрежет льда по металлу – ровно, холодно, без единой трещинки живого чувства.

Семенов, не меняя выражения лица, резко развернулся и вышел. Как только дверь захлопнулась, сбросив уставную скорлупу, он почти побежал по коридору, жадно доставая пачку сигарет. Выскочил в крошечный тамбур для курения, где уже курил старший сержант Игнатов, коренастый мужчина с вечно недовольным выражением лица.

– Ну что, как наш призрак? – хрипло спросил Игнатов, выпуская струю едкого дыма.

– Там же мороз стоит, как в морге, – Семенов чиркнул зажигалкой, его руки слегка дрожали. – И от него разит этим… «Белым ярлыком». Снова за свое.

– Да брось, трагедия у него, понимаешь, – Игнатов брезгливо сморщился. – Дочь там, жена. У всех свои проблемы. Надумал себе, теперь бухает, как сапожник. И командовать нами должен. Безнадега.

– Ага, – мрачно кивнул Семенов. – Ни поговорить, ни посмеяться. Робот, да и только. И ведь никто его не понимает, и он никого.

Они стояли, курили, их фигуры окутывались морозным паром и табачным дымом, двумя символами этого выжженного места. Они были всего в двадцати метрах от Андрея, но пропасть между ними была глубже, чем арктические впадины.

Андрей знал, что о нем говорят. «Верный запил с тоски». «После того случая с семьей… Надумал себе». Они не знали деталей. Только слухи. И он не собирался никого посвящать. Эта боль была его последним личным достоянием, единственным, что еще горело в ледяной пустоте его существа. Он ненавидел этот уставной театр, эти обезличенные реплики, этот социальный холод, который был страшнее полярного. Но он был офицером. И офицер должен быть винтиком в механизме, без эмоций, без личной жизни. Роботом в камуфляже. И он следовал этим правилам, ибо дисциплина была последним, что удерживало его от полного распада.

Он снова повернулся к окну. Его отражение – осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами, словно выеденные морозом, короткие, тронутые сединой у висков волосы – накладывалось на слепящую тьму за стеклом. Он поймал себя на мысли, что ищет в этом бледном двойнике того человека, которым был раньше. Уверенного офицера, счастливого мужа, отца, чей смех грел дом. Но находил лишь пустоту, обрамленную ледяными узорами.

Рука снова, почти против его воли, потянулась к фляжке. Второй глоток. Третий. Алкогольный жар расходился по жилам, но не мог прогнать внутреннюю стужу.

И тогда, сквозь алкогольную пелену и вечный белый шум в сознании, его пронзила мысль. Острая, как осколок льда, и ясная, как полярная звезда в безоблачную ночь. Мысль об Анином голосе в том последнем сообщении. О дрожи в ее тембре, которую он, слепой, принял за обиду. О паузах, в которых кричало невысказанное отчаяние. О словах, которые складывались в модель предложения, в идеально просчитанную конструкцию, ведущую к единственному, страшному логическому выводу.

«Если бы… – его мозг, отточенный годами анализа данных и тактических схем, с похмельной ясностью начал работать с этой мыслью, как с боевой задачей. – Если бы существовал алгоритм… Машина, которая могла бы не слушать, а слышать. Слышать боль, скрытую за словами. Видеть узор саморазрушения в хаосе голоса и биения сердца. То, что неспособен увидеть уставной, обезличенный человеческий взгляд».

Он резко отшатнулся от окна, от своего замерзшего отражения. В его глазах, налитых хмелем и неутихающей болью, вспыхнул огонек, которого не было уже несколько лет. Огонек не надежды. Нет. Одержимости. Такой же ледяной и безжалостной, как мир вокруг.

Он подошел к своему служебному ноутбуку, ударил по клавише. Экран озарился холодным синим светом, отблеск лег на его лицо, делая его похожим на маску. Он открыл блокнот программиста, долго смотрел на мигающий курсор, этот цифровой метроном, отсчитывающий секунды в ледяной пустоте.

И написал первую строчку кода. Не название, не план. Всего лишь строчку, свой личный вызов безмолвному миру.

# Проект "Софит". Инициация.

За окном выла вьюга, завывая в стальных ребрах базы. Но впервые за долгое время Андрей Верный ее не слышал. Его мир сузился до сияющего экрана, где начинала теплиться его личное, цифровое искупление. Или проклятие, рожденное из холода и одиночества. Он еще не знал.