Читать книгу «Три кашалота». Антитеза дежавю. Книга 2-я - - Страница 3

III

«Несколько лет тому назад, работая в старинном особняке сотрудников иностранного посольства, только что отданном под архив Присибирья XVIII века, расположенном между музеями Арктики-Антарктики и Ф. М. Достоевского, я перебирал имевшиеся в нем документы для сбора материалов по просьбе одного издательства, «Зеркало флота». Тема касалась русского военного мореходства и, в большей степени, Русской Америки. Начало ее открытия, как известно, было положено трудами Петра Великого, направившего при жизни своей Камчатскую экспедицию. Мало кто знал всю тайну, подвигшую Петра искать пути к Америке и ее южным берегам через восточные пределы России по северным морям и сквозь континент. И что с тою же целью был послан до того времени в искомые земли «терра-инкогнито» корабль c экспедицией Прова Протасова. Следующие состоялись волей преемников императора. В течение двух последующих десятилетий после его кончины они сумели снарядить еще две экспедиции под водительством того же капитан-командора Ивана Ивановича (или же Витуса) Беринга и его сослуживцев.

Не знаю уж, какое счастливое наитие направило меня в эти дебри, коих, казалось, лишь краем задевали другие важнейшие события интересующей меня эпохи после петровских времен. Но именно в этом особняке, где, работая за большим письменным столом, я вдруг вместе с этим столом провалился под пол, видимо, прогнивший от времени, хоть и покрытый крепкими балками дубового дерева и плитами букового паркета. Можете представить, какое изумление и страх пережил я, увлекаемый земной силой, неведомо откуда взявшейся, в сопровождении треска дерева и, увы, собственных костей. Сломанная нога и рука – вот что стало результатом моего падения. И все это я увидел как в зеркале. Казалось, оно в тот миг потешалось надо мной. Я видел его глаза, улыбку, слышал его булькающий смех. А вокруг плавали его мысли в виде маленьких воздушных зеркальных шариков. Таким образом, результатом моего падения стало либо помутнение разума, либо наблюдение неведомого, сакрального явления…

… Но также – и величайшего открытия, которое выпадает исследователю великих тайн лишь один раз в жизни. Это подполье, то есть промежуток между первым и вторым этажами, о котором не подозревали, беря во внимание величину особняка, ни новые служащие музея, ни, должно быть, даже те, кто занимал его столетия назад, явилось ничем иным, как хранилищем документов именно той эпохи, которая так интересовала меня. Это – и книги в позлащенных окладах, украшенных самоцветными жуковицами, и несколько тетрадей рукописи о жизни и приключениях некоего великого авантюриста.

Уже долечивавшемуся, мне приходили вести о том невероятном открытии, которое, волею случая, было суждено сделать именно мне. Документы, о которых идет речь, являлись столь уникальными и ценными, что научная историческая прослойка Санкт-Петербурга и Москвы уже в течение нескольких дней и ночей почти не смыкала глаз. Счастливцами считались те, кто получил доступ к ознакомлению с этими бумагами, ведь многие из них давно считались либо пропавшими, либо же вымыслом, как долгое время считали вымыслом легендарную Трою Гомера. Но содержащиеся в них сведения, подтверждаемые самыми серьезными фигурами той эпохи – императрицами российскими Анной Иоанновной и Елизаветой, и особенно подробно шефом Тайной канцелярии, г-ном Широковым – указывали на то, что не только бумаги были сущей явью, но и содержащийся в этой яви истинный дух правды.

Было странным исчезновение свидетелей, кто прежде знакомился с щекотливыми обстоятельствами жизни этой удивительной, поистине загадочной персоны.

Уже позднее, когда мне, по праву открывателя, посчастливилось в уединенной тиши увидеть уникальные документы, книги и рукописи, я твердо сказал себе: все они могли принадлежать лишь одному лицу. Они открывали не только его положительные черты. Многое им было использовано в личных, корыстных целях. Причем, с такой хваткой, смелостью и несомненным извлечением выгоды, что нам только остается изумляться величию гигантов, геркулесов, антеев, атлантов русского авантюризма.

И нам остается в изумлении постоянно задаваться вопросом: кто становился проводниками их непомерно честолюбивых амбиций?..»

Страдов допил кофе и, отставив кружку, положил левый локоть на стол, уперевшись подбородком в кулак. Дело казалось столь таинственным, что были не нужны лишние свидетели. Правая рука невольно потянулась к клавишам, чтобы увеличить кегль курсива.

«Но чем больше вникал я в содержимое бумаг, тем заманчивей и одновременно страшнее становилось мне ощущать себя первооткрывателем таинственных страниц. Эту историю поистине творил тот, кто отныне стал, пожалуй, наиболее важным героем моего исследования, превзошедшим по богатствам и благотворительности императоров более, чем мог бы сделать известный литературный персонаж, используя сокровища Спада. Я чувствую, он – рядом. И из архива Адмиралтейства он дышит мне в лицо и в затылок, словно намеренно не позволяя взглянуть ему в глаза…»

– Погоди! – произнес удивленно Страдов, мысленно потирая ладони в радостном волнении. – Он что, этот первооткрыватель межэтажных пространств, решил блеснуть беллетристикой? Он пишет уже не о находке в одной из недвижимостей музея Арктики и Антарктики, а о новой – в Адмиралтействе?.. Ну-ка, ну-ка, что там у него следует дальше? – Он вышел из курсива, словно потерявшего привлекательность для того, кто невольно вгляделся в чтиво уже не как в первоисточник эпохи, а как в увлекательный роман.

Последовавшая новая информация перевела его риторический вопрос в плоскость бывшей, но некоей, имевшей место яви.

«…Тут необходимо сделать недвусмысленное признание. Если многие документы стали теми изюминками, которых не хватало историкам для заполнения недостающих глав своих диссертаций, то для меня, уже едва ли не беллетриста, настоящим подарком стало наличие среди десятка книг, вороха бумаг, свитков, сшитых документов – настоящего богатства: сокровища летописной жизни моего героя.

Ее составляли постепенно, кропотливо, в течение 70 лет неизвестные доселе авторы.

Их, летописцев необыкновенного жизнеописания, вероятно, долгие годы, десятилетия держал возле себя, как цезарь и помазанник божий, этот непомерно загадочный честолюбец, гений авантюрных замыслов и приключений Иван Протасов. Добавлю: этот король, царь, падишах, фараон значительной части вселенной, оставленной своей державе Петром I.

Да, царь! Да, возможно, и помазанник Божий! А когда Богу было угодно, и орудие дьявола.

Ибо трудно оказалось отмерить на весах судеб, чего в его жизни было больше: пищи богоугодной или запретной, учитывая, что он, этот необыкновенный человек, сильный, как каменный идол, степной или таежный дух, дух гор и долин, распоряжался своими несметными, невиданными и, допускаю, никем прежде немыслимыми богатствами.

Но главное, и это подсказывает мне свыше незримая мысль Откровения, человек этот был поставлен править миллионами волею высшей силы. И об этом знал он один, да, может быть, ближайшие его помощники или сообщники, как теперь и вы, мой читатель…»

Страдов даже оглянулся, словно боясь, что кто-то, кто вручил ему ключи к разгадке неких новых тайн, гарантирующих отличный отчет генералу, может их и отнять. Не надо было опасаться только одного человека – самого генерала Бреева, потому что план по сокровищам он ставил выше всех вещей.

Но, возможно, он лишь хотел удостовериться: а не заподозрил ли кто-либо и в нем самом, операторе Андрее Олеговиче Страдове, сообщника сатанинских сил? Ведь именно он, а не кто-то иной во всем ведомстве накануне дерзнул устроить прослушку самого генерала!.. Поеживаясь и боясь признаться самому себе, что встал у края пропасти, чтобы затем заглянуть туда, куда, может, не следует заглядывать никому, Страдов честно вздохнул. Но ведь бросившая его Маша сама попыталась научить его правилу: ничего не знать без причины. Подчиняясь наитию неосознанного чувства, страха или одержимости, он поискал шрифт, что мог бы быть более уместным для чтения подобных материалов. Испробовал один, другой. Но потом вернулся к первоначальному, дочитал все до конца и задумался над прочитанным.

– Да, оно того стоило, – сказал он себе.