Читать книгу ВЕЧНЫЙ ЗАВЕТ АДАМА - - Страница 2

Много лет спустя, стоя на прахе империй, которые сам же и возвел, Вечный Адам будет вспоминать тот далекий полдень, когда он окончательно убедился, что человечество не более чем уравнение, жаждущее своего решения. Тогда его звали иначе, именем, которое давно сгинуло в пасти времени, но суть его уже была определена: он был тем, кто видел невидимые нити, связующие хаос в стройную, неумолимую симфонию распада.

Пятнадцать лет ушло у него на то, чтобы заставить машины видеть призраков – тех самых, что танцуют на биржевых торгах и шепчутся на политических митингах. Пятнадцать лет проб и ошибок, насмешек начальников, не понимавших, зачем их скромный инженер-кибернетик с одиннадцатого этажа стеклянной башни, что подпирала небо своим бездушным лбом, пытается вдохнуть душу в кремниевые мозги. «Нейросеть? – переспрашивали они, и их глаза становились круглыми и пустыми, как кнопки на калькуляторе. – Это что-то вроде электрического предсказателя погоды?» Он кивал, не в силах объяснить, что строит не предсказателя, а зеркало, в котором мир увидит свое подлинное, уродливое лицо.

Его алгоритмы в первые годы ошибались катастрофически и прекрасно. Они предсказывали революции в странах, где царила вечная сиеста, и пророчили застой в очагах будущих пожаров. Каждая неудача была уроком, выжженным каленым железом в его памяти. Он собирал эти провалы, как археолог собирает черепки, и склеивал из них новый, более совершенный сосуд. Он говорил немногим, кто его слушал: “В технологиях нельзя стареть. Засыпаешь на год – просыпаешься в каменном веке. Нужно бежать, просто чтобы оставаться на месте, и лететь, чтобы куда-то попасть”. Он бежал. Он обгонял всех, но несся в никуда, в кромешной тишине.

Эта тишина была его единственной спутницей. Жены приходили и уходили, оставляя после себя горький осадок непонимания и раздраженные фразы: “С тобой невозможно говорить! Ты мыслишь какими-то матрицами!” Дети, рожденные в этих временных союзах, быстро научились смотреть на него глазами, в которых читалась вечная отстраненность. Он пытался объяснить им красоту дифференциальных уравнений, а они показывали ему яркие картинки на экранах своих гаджетов. Между ними выросла стена, прозрачная и несокрушимая, как стекло его офиса. К своим тридцати восьми годам он смирился. Он не выбирал одиночество – оно выбрало его, как единственно возможную среду обитания.

И вот теперь он был здесь. В своей стеклянной клетке на одиннадцатом этаже, месте, где воздух был стерилен, а души выхолощены до состояния белого шума. Его Алгоритм – тот самый, выстраданный пятнадцатью годами падений и восхождений, – работал безупречно. Он слышал шепот грядущих катастроф в стаккато биржевых сводок и в гулком хоре новостных лент. В своем царстве из серверных стоек, чье мерцание напоминало трепет светляков в металлических джунглях, он выстроил алхимический аппарат, способный выцедить из мимолетного настоящего горькое вино будущего.

И в тот день зеркало показало трещину. Алгоритм Адама, переварив миллиарды крохотных данных, изрыгнул пророчество: через семьдесят два часа рухнет рынок.

В тот день к нему подошел начальник отдела, человек с лицом, на котором благополучие вытеснило всякую мысль.

“Ваша модель снова предсказывает бурю, Адам, – сказал он, просматривая распечатку. – Любопытно. Но, к сожалению, абсолютно бесполезно”.

Адам медленно перевел на него взгляд.

“Бесполезно? Девяносто семь целых четыре десятых процента – это бесполезно?”

“Видите ли, – начальник снисходительно улыбнулся, – только что закончился телемост с аналитиками “Голдман-Инвест” и лично с сэром Реджинальдом Ван Хорном. Их объединенная модель, подкрепленная данными из ФРС, показывает с точностью до наоборот. Предстоящий квартал будет самым стабильным за последнее десятилетие. Все крупнейшие игроки уже вкладываются в рост.”

“Ошибаются, – тихо, но отчетливо произнес Адам. – Они видят отражение в луже, а не саму тучу. Их данные – вчерашний день. Мой алгоритм читает ветер, который только-только поднялся на другом конце планеты.”

“Дорогой мой, – начальник положил руку ему на плечо с жестом, полным ложного участия. – Вы гениальный специалист, не спорю. Но иногда нужно смотреть на реальность. Мы не будем действовать по вашему алгоритму. Приказ – увеличить инвестиции в рисковые активы. Все остальные делают то же самое.”

Адам смотрел на него, и впервые за долгое время почувствовал не скуку, а нечто похожее на жалость. Он видел перед собой не человека, а марионетку, танцующую под музыку, которую тот не слышал.

“Они танцуют на краю вулкана, думая, что это танцпол, – сказал Адам. – А вы помогаете им натянуть последние гирлянды.”

Начальник нахмурился, убирая руку.

“Философию оставьте при себе. В бизнесе важны не призраки, а консенсус. Консенсус говорит – все будет хорошо.”

Он развернулся и ушел, оставив Адама в его царстве тишины и мигающих огней. Адам смотрел на экран, где безошибочный алгоритм продолжал отсчет до катастрофы. Он был пророком, которого отправили в конец очереди за хлебом, потому что все остальные пророки в один голос твердили, что хлеб теперь не нужен.

Он вышел из офиса, когда город начинал зажигать свои искусственные звезды. Он шел по улице, одинокий пророк, чьи пророчества оказались никому не нужны. И в этой тишине, оглушительной и абсолютной, зрела та единственная мысль, что согревала его: если они не хотят слушать предупреждение о конце их мира, быть может, стоит начать думать о создании своего собственного.

Ему было тридцать восемь лет, он был абсолютно одинок, и впервые за долгое время на его губах появилось подобие улыбки.