Читать книгу ВЕЧНЫЙ ЗАВЕТ АДАМА - - Страница 5

Их сад на крыше стал Эдемом, отгороженным от бушующего внизу города стеклом и деньгами. Но даже Эдем, как выяснилось, не властен над главным законом мироздания – законом энтропии. Прошло три десятилетия с той встречи в музее. Тридцать лет, за которые Адам построил финансовую империю, невидимую и несокрушимую, как подземный город, а Ева откопала из-под слоев песка и времени три забытых династии, чьи имена теперь знал каждый школьник. Они были богаты, знамениты в узких кругах и невероятно, неизбывно усталы.

Им было за шестьдесят. Их тела, некогда бывшие точными инструментами, начали предавать их. У Адама в висках зазвенел первый колокол старости – тонкий, высокий звук, который он поначалу принял за сбой в слуховом аппарате. Рука Евы, та самая, что когда-то с такой уверенностью указывала на иероглифы, теперь иногда подрагивала, едва заметно, когда она подносила к губам чашку с чаем. Их любовь не угасла – она превратилась в нечто более прочное и глубокое, в старый, могучий дуб, чьи корни сплелись навеки. Но сам дуб стоял, скинув листву, и сквозь его ветви все яснее проступало холодное небо забвения.

В тот вечер они сидели в своих креслах, глядя, как солнце, огромное и багровое, тонет в мареве мегаполиса. Закат был величественным, как гибель целой вселенной, окрашивая стеклянные небоскребы в цвета расплавленного золота и меди.

Ева молчала так долго, что Адам уже подумал, не уснула ли она. Но потом она тихо сказала, не отрывая взгляда от умирающего светила:

“Жаль, что мы не увидим, как восходит тысяча таких солнц”.

Эти слова повисли в воздухе, простые и страшные. Это была не поэтическая метафора, а констатация факта, горькая, как полынь. В них была вся суть их положения: они, титаны, покорившие время в метафорическом смысле, были бессильны перед его физическим течением. Они могли купить все, кроме дополнительного завтра.

Адам посмотрел на ее профиль, освещенный алым заревом. Морщинки у глаз, которые он помнил еще гладкими, теперь были похожи на карту их совместной жизни, на ландшафт всех их улыбок и печалей. Ее золотистые волосы, те самые, что он сравнивал с одуванчиком, посеребрила седина, но в лучах заката они горели, как драгоценная руда. Она была прекрасна, эта прекрасность увядания, но он ненавидел ее, ибо она была предвестником конца.

“Тысяча солнц… – повторил он, и его голос, обычно такой твердый, дрогнул. – Это 2739 лет и примерно 65 дней. Приблизительно”. Даже сейчас его ум, проклятый дар вычисления, выдал точную цифру.

Ева мягко улыбнулась, и в этой улыбке была бездна нежности и печали.

“Всегда точность, всегда расчет. Ты никогда не изменишься. Но я говорю не о цифрах, Адам. Я говорю о самом факте. О тысяче утренних чашек кофе. О тысяче вечеров, когда мы вот так сидим и молчим. О возможности… просто быть. Еще очень долго”.

Он взял ее руку – легкую, костлявую. Он чувствовал под пальцами тонкую, почти пергаментную кожу, проступающие вены. Это была рука стареющей женщины, но для него она оставалась той же рукой, что он держал у входа в ее дом тридцать лет назад.

“Может быть, и увидим”, – тихо сказал он, и в его голосе прорвалось нечто, чего она не слышала давно: не расчет, а вызов. Вызов, брошенный самой природе, самой смерти.

Она повернула к нему свои зеленые глаза, в которых теперь плавала не озорная усмешка, а бездонная, старческая мудрость.

“Не говори так, – прошептала она. – Не искушай судьбу. Мы прожили с тобой очень долгую и хорошую жизнь. Некоторые вещи… они должны оставаться невозможными. Иначе мир развалится на части”.

Но Адам уже не слушал. Он смотрел на последнюю полоску солнца, исчезающую за горизонтом, и в его сознании, том самом, что когда-то предсказало крах биржи, уже рождался новый, самый дерзкий проект. Проект под кодовым названием “Вечность”. Он смотрел на закат их жизни и видел в нем не конец, а лишь первую, самую сложную задачу, которую ему предстояло решить.

И когда ночь окончательно поглотила город, он сидел, сжимая ее руку, и в его взгляде, устремленном в темноту, горел одинокий, но неугасимый огонь – огонь будущего бога, который только что дал себе первую клятву. Он не позволит этому саду увянуть. Он не позволит этому солнцу погаснуть для них. Наивный, страшный замысел уже пустил корни в его сердце, и первый закат стал для него не концом дня, а точкой отсчета.