Читать книгу Дело из полицейских архивов - - Страница 7

Я не помню, как оказался на набережной. Память сохранила лишь глухой стук дубовой двери за спиной, отрезавшей меня от мира ледяного самообладания и невысказанных угроз, и первый, судорожный глоток сырого невского воздуха. Легкие, привыкшие к спертой атмосфере архивов и моей прокуренной квартиры, обожгло холодом, и на мгновение я почувствовал не страх, а странное, почти болезненное прояснение в голове. Разговор с князем не напугал меня. Он меня отрезвил. Он сорвал последний флер романтического поиска справедливости, который, к моему стыду, еще мог теплиться где-то в закоулках души. Это была не дуэль чести. Это была бойня, и я добровольно явился на нее, вооруженный лишь упрямством и старым серебряным медальоном.

Я шел вдоль гранитного парапета, не разбирая дороги. Ветер, налетевший с залива, был резок и влажен, он ерошил седые волосы и норовил забраться под воротник сюртука. Нева катила свои свинцовые, тяжелые, как расплавленный металл, воды. На другом берегу темнели громады зданий, и их отражения в воде дрожали и ломались, словно город видел в реке свое истинное, искаженное лицо. Я шел, и стук моих каблуков по широким плитам был единственным звуком, который я различал в шуме проезжавших экипажей и криках чаек. Я думал не об Орбелиани. Он был понятен. Он был врагом из старых книг – аристократ, защищающий честь рода, хищник, оберегающий свою территорию. Его угрозы были прямы, как удар шпаги. Он и его отец принадлежали к породе людей, которые убивают, глядя в глаза.

Но была и другая сила. Та, что действовала не шпагой, а невидимой удавкой. Та, что не оставляла следов, кроме аккуратно вырезанных имен в протоколах. И я не мог отделаться от ощущения, что, выйдя из особняка, я не покинул поле боя, а лишь перешел с одного его фланга на другой, еще более темный и опасный. Меня не покидало чувство, что за мной наблюдают. Это не было обыкновенной старческой мнительностью. Это было профессиональное чутье, инстинкт, въевшийся в кровь за десятилетия службы. Я не видел никого, не оборачивался, но спиной чувствовал на себе невидимый, цепкий взгляд. Он не исходил из конкретного окна или темной подворотни. Он был разлит в самом воздухе этого города, в безразличных лицах прохожих, в отражениях в витринах магазинов. Город смотрел на меня сотнями глаз, и я понимал, что мой визит к князю не остался частным делом. Он был зафиксирован, занесен в невидимую конторскую книгу, и теперь напротив моей фамилии поставлена какая-то пометка.

Я миновал Сенатскую площадь, где Медный всадник, вздыбив коня, вечно стремился в холодную пустоту над рекой, и свернул на Гороховую. Здесь город менялся. Он сбрасывал с себя парадный гранитный мундир, становясь проще, будничнее и грязнее. Я шел, погруженный в свои мысли, машинально лавируя между прохожими, и почти дойдя до своего дома, замедлил шаг. Возле кондитерской Абрикосова, откуда тянуло сладким, теплым запахом ванили и жженого сахара, меня вежливо, но настойчиво тронули за локоть.

Я обернулся. Передо мной стоял господин совершенно никакой наружности. Среднего роста, среднего телосложения, одетый в добротный, но ничем не примечательный серый костюм-тройку. Лицо его было из тех, что невозможно запомнить через пять минут после встречи – гладко выбритое, без особых примет, с неопределенного цвета глазами. Единственное, что выделялось, это почти мертвенная бледность кожи, словно он проводил всю свою жизнь в помещениях, куда никогда не заглядывает солнце. Ему можно было дать и тридцать, и сорок пять лет. Он держал в руке котелок и смотрел на меня со спокойным, почти дружелюбным выражением. Но я знал этот тип. Я видел их раньше, в коридорах Департамента, в приемных больших начальников. Они были вестниками. И новости они приносили всегда одного сорта.

– Алексей Глебович Глебов? – спросил он голосом таким же серым и неприметным, как и весь его облик.

– Я вас слушаю.

– Прошу прощения за беспокойство. Мой начальник хотел бы обменяться с вами парой слов. Это не займет много времени. Он ожидает неподалеку.

Он не представился. Он не назвал имени своего начальника. Он не объяснил причину. В этом и не было нужды. Сама его манера, эта безукоризненная, стальная вежливость, была красноречивее любых удостоверений. Это не было приглашение, которое можно отклонить. Это был приказ, облеченный в форму просьбы.

– Где он ожидает? – спросил я, чувствуя, как внутри все сжалось в холодный, тугой комок.

– Всего два шага, на Невском. Кафе «Вольф и Беранже». Позволите вас проводить?

Я кивнул. Мы пошли рядом, молча. Он держался чуть позади, на полшага, выказывая уважение к моему возрасту, но я чувствовал, что это не почтение, а контроль. Если бы я вздумал свернуть в подворотню или броситься бежать, его рука легла бы на мое плечо прежде, чем я успел бы сделать второй шаг.

Кафе «Вольф и Беранже» было одним из самых модных и дорогих заведений в столице. Через огромные, зеркальные витрины был виден его роскошный интерьер: столики красного дерева, венские стулья, хрустальные люстры, сверкающие даже днем, и накрахмаленные до хруста скатерти. Возле входа стояли кареты и пролетки богатых дам, приехавших полакомиться знаменитыми пирожными и выпить чашку горячего шоколада. Это было место праздности, легкой болтовни, безопасного, сытого мира. И именно поэтому оно было выбрано. Здесь, среди запахов кофе, духов и свежей выпечки, любой крик о помощи потонул бы в звоне серебряных ложечек и светском смехе. Здесь можно было вершить самые темные дела, сохраняя на лице любезную улыбку.

Мой серый спутник придержал передо мной тяжелую, отделанную медью дверь. Внутри нас окутало облако тепла и сладких ароматов. За столиком у окна, в некотором отдалении от остальных посетителей, сидел человек. Он был один. Перед ним стояла чашка кофе и нетронутое пирожное на фарфоровой тарелке. Увидев нас, он поднял голову.

Этот человек был полной противоположностью своему помощнику. Он был заметен. Одет с безукоризненной, но не кричащей элегантностью: темный, идеально сидящий сюртук, белоснежный воротничок, галстук сложного узла, скрепленный тускло поблескивающей жемчужной булавкой. Его волосы, темные, с легкой проседью на висках, были аккуратно зачесаны назад. Лицо – тонкое, интеллигентное, с высоким лбом и резко очерченным подбородком. Но все это было лишь оправой для глаз. Они были светло-серыми, почти прозрачными, и смотрели на мир с холодным, аналитическим спокойствием хирурга, готовящегося к сложной операции. В них не было ни злобы, ни любопытства, ни сочувствия. В них не было ничего человеческого. Это были глаза механизма, идеально отлаженного и безжалостного.

– Капитан Рузанов, Родион Романович, – представился он, не вставая, но указав мне на стул напротив. Его голос был под стать глазам – ровный, спокойный, с четкой дикцией. – Прошу вас, Алексей Глебович. Присаживайтесь. Мой помощник вас не слишком обеспокоил?

Серый человек беззвучно растворился где-то за моей спиной. Я сел. Спинка венского стула показалась мне ледяной.

– Я в отставке, капитан, – сказал я. – Меня трудно обеспокоить.

– Именно ваш статус и заставил меня просить вас об этой встрече, – он слегка улыбнулся одними уголками губ, но глаза его остались холодными. – Вы человек заслуженный, с безупречной репутацией. Ваш уход со службы многие до сих пор считают большой потерей для сыскной полиции. Мы ценим таких людей. И не хотели бы, чтобы их заслуженный отдых был омрачен какими-либо… недоразумениями.