Читать книгу Изображая Центральную Азию. Оптика, идентичность и эстетика современного кино региона - - Страница 6

Несмотря на то что условная оттепель в нескольких центральноазиатских республиках продлилась чуть дольше, чем в остальном СССР, цензура в это время никуда не исчезала, а только чуть ослабла – в регионе продолжали выпускать аккуратные фильмы, не заходящие на территорию реальной политики или социальных проблем. Но в определенный момент оказалась недопустима не только современность, но и редкие обращения к национальному прошлому. В Казахстане это произошло раньше всего. Еще в 1972 году на экраны без особых препонов вышла двухсерийная картина «Кыз-Жибек» Султана-Ахмета Ходжикова. Сюжет ленты строился вокруг народной поэмы о любви воина Толегена из рода Жагалбайлы и девушки Жибек из рода Шекты на фоне феодальных конфликтов. По данным «Казахфильма», в СССР картину посмотрели почти 8 миллионов человек. На казахстанском телевидении он транслируется до сих пор – в частности, картину любят показывать в дни праздника Наурыз. Снятому тогда же «Құлагер» Булата Мансурова повезло гораздо меньше – он тут же отправился «на полку» и был официально выпущен только в 1987-м. То же случилось с картинами «Степные раскаты» Мажита Бегалина (снят в 1974-м, впервые показан только по телевидению в 2002-м) о событиях Гражданской войны и «Там, где горы белые» Асхата Ашрапова и Виктора Пусурманова (снят в 1973-м, выпущен в 1991-м). История этого запрета максимально абсурдна: фильм рассказывал о верблюдице, которая смотрела на горы и убежала к ним в финале со своим верблюжонком. Секретарь ЦК КП Казахстана по идеологии Саттар Имашев побоялся, что немцы и евреи, посмотрев фильм, проведут аналогию с собственным положением – тогда одни с трудом эмигрировали в Германию, а другие – в Израиль.

Как и «Кыз-Жибек», «Құлагер» был поставлен по поэме – только уже не народной, а написанной конкретным автором, поэтом Ильясом Джансугуровым, репрессированным в 1937 году именно за эту рукопись. Ее оригинал был утерян при аресте, а газету «Социалистик Казахстан», где ее успели напечатать, изъяли из библиотек. Но Джансугурова реабилитировали в 1957 году, и другой писатель, Сапаргали Бегалин, принес семье Ильяса уцелевший печатный номер с поэмой – так текст сохранился и почти сразу был опубликован в первом посмертном сборнике поэта. В 1965 году родной поселок поэта Абакумовка был переименован в Джансугуров. Едва ли Булат Мансуров, снявший в 1963-м знаковую туркменскую ленту «Состязание», десять лет спустя мог предугадать, что его фильм, основанный на поэме Джансугурова, не выйдет в прокат.

Поэт Ильяс Джансугуров в Москве (третий справа)

Фатима Габитова и Ильяс Джансугуров в гостях у Максима Горького

Тем не менее поэма вновь оказалась «не к месту» – конечно, не только из-за рефлексии о прошлом, но и из-за самого сюжета, в котором сказитель Акан-Серы (реальный исторический персонаж конца XIX века) бросает вызов власти, мечтая освободить приговоренных к казни мятежников после победы на скачках своего коня Кулагера. Упомянутое «Состязание», к слову, было почти о том же – только с отличиями в деталях и счастливым финалом. Здесь же коня отравили, и это, конечно, не просто убийство, а лишение акына самого дорогого, доброго друга, а на более глубоком уровне – одной из основ кочевой казахской культуры.

Важно и показанное в фильме отношение самой «власти» к убийствам: скачки проходят на поминальном ужине в честь бая Сагыная, который организует его преемник Батыраш. Он наследует из прошлого не только положение, но и волю к насилию: решение казнить мятежников передается от одного правителя к другому. Учитывая судьбу фильма, эта идея выглядит комментарием к судьбе самого сюжета: от запрета в 1937-м и 1973-м до показа на большом экране уже под названием «Тризна» в 1987-м и появления в открытом доступе в 2020-м¹.

Картина заметно отличается от оттепельного кино не только трагизмом, но и стилем монтажа – и при этом наследует ему. Конечно, это связано с тем, что фильм хотели выпустить со второй попытки в 1982 году, но условия хранения «полочного кино» были не идеальными, и эмульсия разложилась – тогда часть ленты пришлось переснять (и, как мы знаем теперь, снова хранить до лучших времен). Дело, однако, не только в этом: уже по сценарию картины заметно, насколько большое внимание уделялось не просто переносу событий поэмы на экран, но передаче их поэтическим языком. Кинокритик Александр Липков в 1988 году относил работу ко «всей яркой и плодоносной ветви “поэтического кино” 60-х – начала 70-х годов»² и «ряду принадлежащих тому же или чуть более раннему времени фильмов о художниках: в ряду этом “Андрей Рублев” Тарковского, “Мольба” Абуладзе, “Иду к тебе” Мащенко, “Жил певчий дрозд” Иоселиани, “Пиросмани” Георгия Шенгелая и еще многие другие, авторы которых, обращаясь к судьбе творческой личности, шли к постижению самих себя, своего места в искусстве»³. Поэтика «Құлагера» складывается из трех составляющих: пейзажи и портреты – в том числе коней, – снятые оператором Виктором Осенниковым; фрагменты самой поэмы, звучащие в фильме; романтическая и даже местами эпически (подобно первоисточнику) надрывная история поэта, ищущего справедливости.

Фото со съемок фильма «Құлагер» Булата Мансурова

Кадр из фильма «Құлагер» (1972). Киностудия «Казахфильм»

Возможно, именно этот надрыв позволил фильму случиться в 1987 году – на втором этапе перестройки, когда декабрь 1986-го был уже позади[4], а среди лозунгов вдруг появились «больше демократии» и «гласность». Хотя либерализация в обществе шла бок о бок с кадровыми чистками и строгими нормативами приема казахов и не-казахов в вузы, в культурном поле внезапно появилось окно, через которое в прокат попало то, что раньше не могло оказаться на большом экране и, по словам критиков, «еще глубже воспринималось сегодня как художественное явление, еще острее – как общественное»⁴. До новой киноволны, подобной оттепельной, оставалось совсем немного.

Кадр из фильма «Құлагер» (1972). Киностудия «Казахфильм»