Читать книгу Калигула: тень орла - - Страница 2

Запись в «Свитках Друза»:

«Первое воспоминание моего брата – не лицо матери, не колыбель, а запах. Запах влажной шерсти плащей, кислого вина из фляг и окисленной крови на наконечниках пилумов. Он родился не в палатах из мрамора, а в походной палатке, и его первой колыбельной был бряцань оружия. Легионеры, эти грубые исполины в железных кожухах, дали ему имя, которое стало пророчеством, выкованным из насмешки и стали: Caligula – «Сапожок». Но даже тогда, ребенком, наблюдая за ним из-за спины няньки, я чувствовал: это не имя. Это маска. И однажды железо из подошв прорастет вверх, к сердцу».

Туман над Рейном был не молочно-белым, а грязно-серым, как пепел сожженных деревень. Он цеплялся за шерсть плащей, застывал каплями на медных заклепках щитов, заполнял легкие влажной тяжестью. Он впитывал в себя все запахи Варварской Германии: сладковатый гнилостный дух болот, едкую вонь невыделанных волчьих шкур, дым костров, в которых трещала сосновая смола, и острый, холодный аромат железа – тот самый запах, что стоял в кузнице и на поле боя.

Для шестилетнего Гая этот едкий коктейль был запахом дома.

Он сидел на скрипучем чепраке из грубой бычьей кожи, старательно натирая куском пемзы свою пару крошечных сапог. Подошвы были усеяны железными гвоздиками-стадулами, и он, как заправский ветеран, знал: каждый гвоздик должен сидеть идеально, иначе в долгом марше они вопьются в ноги, словно иглы дикобраза. Его маленькие пальцы уже были покрыты ссадинами, но боль была частью ритуала. Частью принадлежности.

– Эй, смотрите-ка, Наш Сапожок уже на посту! – прошагал мимо центурион Луций, его лицо, обветренное, как старый дуб, расплылось в ухмылке. Он был живой легендой, шрам на его щеке рассказывал историю битвы в Тевтобургском Лесу лучше любой хроники. Он шлепнул Гая по затылку с такой силой, что тот едва не грохнулся лицом в грязь. – Уже готов к триумфу? Или для тебя, щенок, это утренняя молитва?

Гай не вздрогнул, лишь стиснул зубы, чувствуя, как по щекам разливается жар. Легионеры были его семьей, их шумный, пропитанный потом, чесноком и кислым вином лагерь – его единственной детской. Он редко видел мать, Агриппину. Ее лицо, прекрасное и строгое, как у Юноны, всегда было напряжено, будто она постоянно слышала отдаленные шаги судьбы. А отец, Германик Цезарь, был богом. Не тем безмятежным мраморным божеством с Капитолия, а живым – из плоти, звона лорик и ореола славы, который витал вокруг него, как туман над Рейном. Его появление вызывало громоподобный рев «Ave!», от которого сжималось сердце и слезы подступали к горлу – не от восторга, а от непереносимого ощущения мощи, которая могла как даровать жизнь, так и отнять ее.

«Caligula». Солдатский талисман. Он улыбнулся, глядя на свои сапожки. Прозвище было теплым, как похлопывание по плечу. Но по ночам, когда он просыпался от душераздирающих криков дозорных «Qui vigilia?» или стонов раненых за стеной палатки медика, ему казалось, что «Калигула» – это маска, как у актера в сатировской драме. Маска, под которой прячется кто-то без имени. Кто – он еще не знал.

Внезапно привычный утренний шум лагеря – бряцанье посуды, ржание коней, грубый смех – сменился нарастающим гулом. Гул перешел в громкие крики, топот десятков ног. По улице между кожаными палатками пробежали солдаты, на ходу застегивая ремни кирас.

– Гай! К оружию!

Он узнал голос отца. Резкий, как звук гладиуса, вынимаемого из ножен. Мальчик сорвался с места, забыв про сапожки, и побежал, как был, в своих тонких шерстяных чулках, к группе всадников у ворот лагеря, отмеченных плюмажами из конского волоса на шлемах. Германик, в мускулистых позолоченных доспехах, сидел на вороном жеребце по кличке Аквило. Его лицо, обычно озаренное усталой добротой, сейчас было высечено из гранита. Рядом, бледный и испуганный, стоял его младший брат, Друз, крепко сжимая в руке край плаща кормилицы.

– Хочешь увидеть, как умирает слава германцев, сын? Или предпочитаешь, как твой брат, прятаться за женскими юбками? – бросил Германик, и его слова обожгли Гая сильнее, чем искры от кузнечного горна.

Гай, не говоря ни слова, подбежал к коню. Отец легко подхватил его, как охапку хвороста, и посадил перед собой на седло, обтянутое барсом. Запах конского волоса, пота и полированного металла отцовских птериг (кожаных ремней на плечах) смешался в один опьяняющий коктейль. Он видел, как Друз смотрел на него с немой мольбой и завистью.

Они выехали за вал, мимо частокола из заостренных бревен, мимо бледных лиц вспомогательных солдат-галлов. Туман здесь был реже. Впереди, за свинцовой, холодной лентой Рейна, темнела непроходимая стена Герцинского леса. Оттуда и шел тот запах, которого не было в лагере – запах чуждости, дикой свободы, смолы, дикого меда и смерти.

Недалеко от берега, на поле, усеянном кочками и обугленными пнями, лежали тела. Десятки тел. Одни – в волчьих и медвежьих шкурах, с окладистыми рыжими бородами, с голубыми узорами на бледной коже. Другие – в знакомых красных туниках и кольчугах. Это была не битва, а стычка разведок. Но смерть пахла одинаково – медной монетой под языком и опорожненными кишечниками. Воздух гудел от роя мух.

– Смотри, Гай, – голос Германика был ровным, как отточенное лезвие, режущее плоть. – Это твои враги. Херуски. Они сильны, как медведи, и свирепы, как волки. Они пьют кровь своих жертв и верят, что попадут в чертоги Вотана. Но у них нет дисциплины. Дисциплина – вот что делает легионера сталью, а этих дикарей – хворостом, который эта сталь рубит. Запомни: Рим не победить силой. Рим побеждают порядком.

Гай смотрел, широко раскрыв глаза. Он видел кровь, алым бархатом устилавшую пожухлую траву. Видел бледные, будто восковые лица. Одного из римлян, декана из вспомогательных войск, он узнал – вчера тот тайком угостил его вяленым мясом и показывал, как метать кинжал. Сейчас у него не было половины головы, и на месте лица зияла красная, кишащая мухами пещера. Гай почувствовал, как желудок подкатил к горлу, слюна наполнилась противным медным привкусом. Но он сглотнул. Плакать было нельзя. При отце – нельзя. При солдатах – тем более. Он видел, как сжимаются кулаки всадников, слышал их сдавленное дыхание. Они тоже боялись. Но они скрывали это. И он должен был научиться тому же.

Внезапно одно из «тел» в волчьей шкуре дернулось. Германце, гигант с косой, вымазанной в синей глине, раненный в живот, с нечеловеческим усилием приподнялся на локте. Его глаза, мутные от агонии, встретились с глазами Гая. В них не было ни мольбы, ни ненависти. Лишь дикая, бездонная пустота, в которой угасала жизнь. Он что-то просипел на своем гортанном наречии, и слюна, густая от крови, бессильно упала на землю в двух шагах от копыт Аквило.

Гай замер. Этот взгляд пронзил его насквозь, словно ледяная спица. Он чувствовал не страх, а жуткое, щекочущее душу любопытство. Что этот человек чувствовал в последнее мгновение? Видел ли он чертоги своих предков-берсерков? Проклинал ли он римлян? Вспоминал ли свою женщину, своего ребенка?

– Видишь? – безразличным тоном сказал Германик, и его голос прозвучал как гром средь ясного неба. – Даже поверженный зверь может плюнуть тебе в лицо. Слабость – это не рана. Слабость – это позволить ране решать, когда тебе умирать.

Центурион Луций, неспешно спешившись, подошел к германцу. Тот, собрав последние силы, попытался схватиться за лежавший рядом сломанный топор.

– Оставь, пес, – бросил Луций на ломаной германской речи. – Твоя битва окончена. Отправляйся к своим предкам.

И, не меняя выражения лица, он вонзил пугио (короткий кинжал) ему под ключицу, прямо в сердце. Раздался влажный хруст. Конвульсия, сотрясшая могучее тело. Хрип, похожий на шипение раскаленного железа в воде. И наступила тишина, оглушительная после этого звука.

– Запомни, сын, – повернул коня Германик, и его доспехи звякнули. – Никогда не оставляй врага у себя за спиной. Даже если он при смерти. Милосердие к врагу – это жестокость по отношению к своим солдатам. Понял?

– Понял, – прошептал Гай, и его собственный голос показался ему тонким и чужим, как писк мышенка.

Он сидел, прижавшись спиной к ледяным, твердым доспехам отца, и смотрел на удаляющееся поле. Запах смерти теперь был конкретным и осязаемым – он въелся в его одежду, в волосы. Ему снова стало дурно. Но он вобрал голову в плечи, выпрямил спину, подражая безупречной осанке Германика. Он был сыном своего отца. Маленьким Сапожком. Он должен быть твердым, как гвоздики в его подошвах. Он сжал руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

Вернувшись в лагерь, он не пошел к палатке, где его, наверное, ждала тревожная мать и плачущий Друз. Он пошел туда, где рождалась сила легиона – к кузнецам, в самую душную, закопченную и шумную его часть. Стоя там, под оглушительный, ритмичный аккомпанемент ударов молотов о раскаленный металл, он смотрел, как в горне пляшут синие и желтые языки пламени, а на наковальне из бесформенной крицы под искусными ударами рождается идеальный гладиус. Искры, как разъяренные светляки, летели во все стороны; одна из них, раскаленная докрасна, впилась ему в тыльную сторону ладони, обжигая кожу. Резкая боль заставила его вздрогнуть. Но он не одернул руку, не закричал. Он лишь сжал кулак еще сильнее, впиваясь взглядом в крошечный черный ожог. Боль была острой, чистой, реальной. Она выжигала тот другой, липкий, невысказанный ужас, что начал заполнять его изнутри, как вода заполняет трюм тонущего корабля. Эта боль была его. Его личным трофеем с того поля.

Вечером, когда он наконец вернулся к своим сапогам, они показались ему не просто обувью. Они были его доспехами. Его идентичностью. Его щитом и мечом в этом мире железа и крови. Он надел их и прошелся по утоптанной, перемешанной с навозом и соломой земле претория. Крошечные железные гвоздики оставляли за собой четкие, воинственные, недетские следы. Следы солдата.

Он не знал, что в этот день он сделал свой первый шаг из детства прямо в ад. Шаг в мир, где богов-отцов травят ядом в темных покоях, а не побеждают в честном бою. Где любовь измеряется лестью, а верность – страхом. Где его теплое, солдатское прозвище однажды станет именем на устах, застывших в немом ужасе, – именем, которое будут шептать в темноте, проклиная и боясь.

Но это будет потом. А пока он был просто Гай. Caligula. И его мир, пахнущий дымом, сталью и кровью, казался ему единственно возможным. И от этой мысли, странным образом, становилось спокойно. Он был частью этого механизма. Частью великой военной машины Рима.

И это было страшнее всего.

Запись в «Свитках Друза»:

«Он вернулся с того поля. Я ждал его, спрятавшись за бочкой с водой. Он был бледным, как полотно, но с сухими, горящими глазами. Он не плакал, не звал мать, не искал утешения. А потом я увидел – он разглядывал ожог на своей руке. Он смотрел на него не с болью, а с каким-то странным, торжествующим удовлетворением, будто этот маленький шрам был знаком, тайным договором с тем миром ужаса и стали, куда нам, обычным детям, вход был заказан. В тот день я впервые почувствовал не просто разницу в возрасте, а пропасть. Он ушел вперед, в царство смерти, приняв его законы, а я остался на этом берегу, в нашем хрупком мире детства – испуганный, преданный и навсегда оставшийся позади».