Читать книгу Калигула: тень орла - - Страница 4

«Свиток Друза, второй год на Капри»

Если Рейн был адом открытым, где боль была видна, как шрам на лице, то Капри – это ад позолоченный. Лаборатория Тиберия. Здесь не ломают кости. Здесь растворяют волю. Мой брат стал его главным реактивом.

Вилла Юпитера на Капри не была дворцом. Это был архитектурный кошмар паранойи, высеченный на краю обрыва. Белоснежные стены, ослеплявшие на солнце, скрывали лабиринт потайных ходов и залов с двойным дном, где стены могли сдвигаться по воле принцепса. Воздух, густой от запаха морской соли, цветущих олеандров и дорогих сирийских благовоний, всегда нес в себе едва уловимую ноту разложения – не пищи, но душ.

Нас с Гаем поместили в смежных кубикулах в восточном крыле. Комнаты были аскетичны: кровать, сундук, умывальник. Единственным окном был узкий проем, выходивший не на бездну моря, а во внутренний дворик с фонтаном. Фонтан изображал Пана, преследующего нимфу; его каменные пальцы вечно замерли в сантиметре от ее бедра. Это была идеальная аллегория нашей жизни: вечное, мучительное «почти».

Наша роль была определена с первого дня. Мы не были внуками принцепса. Мы были обес – заложниками, живыми трофеями, доказательством того, что ветвь Германика сломлена и поставлена на службу старому Волку с Палатина. Утром нас мучили риторикой и греческими стихами под присмотром унылого педагога Апелла. Но истинная наука начиналась после заката.

Первый пир стал нашей инициацией в эту новую веру.

Триклиний «Вакхова Восторга» был огромен и душен. Воздух колыхался от жаровен, на которых курились зерна ладана и мирры, пытаясь перебить тяжелый, сладковато-звериный дух, исходивший от гостей. Свет от десятков бронзовых люцерн с тремя горелками отбрасывал пляшущие, уродливые тени на стены, расписанные сценами невыразимых, даже для Рима, пороков. В центре, на подиуме, восседал на курульном кресле сам Тиберий. Он не походил на императора с монет. Это был грузный, облысевший старик с отвисшей кожей на шее и маленькими, водянистыми глазами, в которых застыла смесь скуки и пронзительной, всевидящей жестокости. Он молчал, и его молчание было громче любого крика.

Мы с Гаем, облаченные в простые белые туники ангустиклавии без пурпурных полос, что подчеркивало наш статус не граждан, а прислуги, должны были подносить вино. Мои пальцы липли к холодной поверхности серебряного скифоса.

– Гай Юлий Цезарь Германик, – раздался хриплый, словно перекатывающий гравий, голос Тиберия.

Гай, стоявший ближе, сделал шаг вперед. Его взгляд был устремлен в мозаичный пол, где мраморные менады в экстазе обвивали тела сатиров.

– Взгляни на меня, мальчик, – скомандовал Тиберий. – Я желаю видеть лицо сына моего покойного племянника.

Гай медленно поднял голову. Его лицо было бледным, но абсолютно непроницаемым. Глаза Тиберия, словно две жирные улитки, поползли по его лицу, вниз по шее, по груди…

– Твоя мать, Агриппина, – протянул Тиберий, беря из рук Гая виноград, – осыпает меня письмами. Умоляет. Клянчит. Говорит, что я отнял у нее ее маленького солдатика, ее Caligula. Скажи мне, она всегда была столь… драматична?

В зале раздались сдержанные хихиканья. Гай не дрогнул.

– Я не смею судить о словах моей матери, принцепс.

– «Не смею», – передразнил его Тиберий, пережевывая виноград. Сок багровым пятном выступил у него в уголке рта. – Скромность? Или расчет? Твой отец, Германик, тоже был скромен. Пока не начал примерять на себя мою власть. А ты, Гай? Ты тоже мечтаешь примерить пурпурную тогу?

В зале замерли. Это была уже не шутка, а обвинение в измене. Прямое, как удар пилума.

– Мои мечты не простираются дальше чести служить Риму и тебе, его Отцу, – ответил Гай. Голос его был чист, без единой ноты страха.

Тиберий усмехнулся. Это был сухой, трескучий звук.

– «Служба». Красивое слово. Но истинная служба требует полной отдачи. Абсолютной… прозрачности. Докажи свою преданность. Разденься.

Воздух в триклинии сгустился, став тяжелым и липким. Даже циничные придворные затаили дыхание. Я уставился на Гая, мысленно умоляя его: «Вспыли! Откажись! Брось ему в лицо чашу!»

Гай не посмотрел на меня. Он не посмотрел ни на кого. Его лицо превратилось в идеальную маску из каррарского мрамора. Без малейшей дрожи, с почти ритуальной медлительностью, он развязал пояс своей туники. Белая шерсть мягко шлепнулась ему на ноги, на мозаику, где мраморный сатир впивался зубами в виноградную гроздь. Он стоял голый, худой, почти хрупкий подросток под тяжелыми, пьяными взглядами римской элиты. Мурашки побежали по его бледной коже.

Тиберий обвел взглядом собравшихся, его губы растянулись в подобие улыбки.

– Взгляните, патриции! – провозгласил он, указывая на моего брата жестом, каким показывают новоприобретенного раба на невольничьем рынке. – Весь Рим судачит о наследниках Германика, о новых Цезарях, о будущих богах! А я что вижу? Жалкое, недоразвитое тело. Смотрите – какая скудость. Какая… незначительность. Из этого никогда не вырастет орел. В лучшем случае – вороватый вороненок.

Хохот, на этот раз громкий, развязный, прокатился по залу. Кто-то, уже пьяный, захлопал в ладоши. Гай стоял, не двигаясь, его взгляд был устремлен в какую-то точку позади Тиберия, сквозь стены, сквозь скалу, в самое сердце ночи. Он не дрожал. Казалось, он даже не дышал. Он просто… исчез внутрь себя.

В ту ночь я лежал в своей постели, вцепившись пальцами в грубую шерсть одеяла, и не мог сомкнуть глаз. Я прислушивался к каждому шороху из его комнаты. Ждал сдавленных рыданий, яростного шепота, звука бьющегося кубка. Но там была лишь оглушительная, абсолютная тишина. Она была страшнее любых криков.

Под утро, когда серый свет начал размывать очертания окна, я не выдержал и прокрался к нему. Гай сидел на краю ложа, уже одетый в свою простую тунику, и смотрел в темный проем.

– Гай… – начал я, и голос мой предательски дрогнул. – Мы должны… мы не можем…

– Молчи, Друз, – его голос был низким, монотонным, словно скрип железа по камню. – Первое правило: никогда не показывай им, что тебе больно. Никогда не давай им того, чего они ждут. Боль – это пища для таких, как он. Не корми зверя.

Он повернулся. В сером свете зари его глаза были двумя черными безднами, в которых не отражалось ничего.

– Они хотят увидеть страх? Слезы? Унижение? – Он медленно покачал головой. – Они увидят улыбку. Они увидят покорность. Они увидят идеального слугу. Самого услужливого раба на всем Капри. А потом… – он сделал паузу, и в воздухе повисло невысказанное, страшное, – потом мы посмотрим, кто над кем будет смеяться последним.

Он говорил это без злобы, без эмоций, как констатируя неоспоримый факт природы. И в этот момент я с леденящим душу ужасом осознал, что мой брат, тот мальчик с Рейна, что смеялся, бегая между шатрами легионеров, окончательно умер. В этой комнате, на этом проклятом острове, родился кто-то другой. Кто-то, кто только что с отличием окончил свой первый урок в школе Тиберия. Урок ненависти.

Запись в «Свитках Друза»: «Они смеялись над его наготой. Они думали, что обнажили его душу. Они не поняли, что он просто сбросил с себя последнюю кожу, ту, что связывала его с человечеством. То, что осталось, уже невозможно унизить, ибо оно лишено стыда. Тиберий хотел сломать его дух, но вместо этого выковал из него идеальное, отполированное лезвие. И теперь это лезвие лежит на точильном камне этой виллы, тихо шипя, и ждет своего часа. И я боюсь этого часа больше, чем чего-либо на свете».