Читать книгу История моего пленения индейцами Сиу - - Страница 10

Название, данное индейцами реке Паудер-Ривер, – Чахали Вакпола». Она пересекает местность к востоку от гор Биг-Хорн, и с её берегов видна покрытая снегом вершина Клауд-Пик, величественно возносящаяся над окружающими холмами. Между этими хребтами, которые венчаются царственной, сияющей коронованной высотой, получившей своё имя от облаков, которые она, кажется, пронзает, лежат плодородные долины, изобилующие дичью и восхитительными дикими плодами самых разных видов, некоторые из которых по богатству и вкусу не уступают садовым продуктам, хотя и созревают по соседству с вечными снегами. В этих долинах земля как бы перекатывается пологими склонами, представляя взору нескончаемую красоту.

Паудер-Ривер очень мутная река, она берёт начало с южной стороны гор Биг-Хорн и течёт в юго-восточном направлении, поэтому она не является частью того яркого русла, которое объединяется, чтобы питать реку Миссури от хребта Биг-Хорн. Этот хребет Скалистых гор обладает двумя ярко выраженными особенностями. Во-первых, есть центральный, или основной хребет, который увенчан вечными снегами, где величественно возвышается Клауд-Пик, как глава всех его гордых вершин. Постепенно понижаясь к южной долине, за ним находятся сходные хребты гор Винд-Ривер. Между этими хребтами, варьируясь в ширине от двенадцати до двадцати пяти миль, находятся прекрасные охотничьи угодья, изобилующие благородными рощами диких фруктов различных видов и виноградом, а также дичью самого изысканного рода для охотника. Несмотря на близость к снегам, там есть пологие склоны, представляющие черты особой прелести. В нескольких милях к северо-западу, следуя изгибу более высокого северного хребта, и в шести-восьми милях от его общего основания, открывается новая местность. Полынь и кактусы, которые на протяжении почти двухсот миль в значительной степени покрывают землю, быстро исчезают. Перемена, хотя и внезапная, очень красива. Пересекается лишь один узкий водораздел, и переход совершается примерно за один день пути от вышеупомянутой реки. Достигаются прозрачные, чистые и шумные воды Дир-Форк, и лошади с трудом преодолевают быстрое течение. Река настолько прозрачна, что каждый камешек и рыба отчетливо видны на дне, а вода настолько прохладна, что лед в разгар лета не является желанным объектом.

Сцены природной красоты и очарования, которые сделали эту страну любимой для дикаря, в будущем будут манить переселенца, ищущего дом в этой новой и неосвоенной земле.

Этот чистый ручей – подлинный исток из гор Биг-Хорн, и он является прототипом многих других, не менее чистых и ценных, берущих начало от тающих снегов и бесчисленных источников в горах. Затем следует Рок-Крик, с гораздо меньшими претензиями, но схожий по характеру. Дневной переход на север приводит путешественника к ручью Крейзи-Вуманс-Форк. Этот вечно текущий поток получает свой жёлтый оттенок от вод Паудер-Ривер, ответвлением которой он является. Местность испещрена бесчисленными тропами бизонов, так что то, что часто называют индейской тропой, является лишь следом копыт этих животных.

Покинув Паудер-Ривер, мы прошли через большие сосновые леса и через долины, богатые прекрасными травами, с чистыми источниками и, казалось бы, вечной зеленью.

Я продолжала бросать бумаги по пути, надеясь, что они могут привести к моему обнаружению, что оказалось бы фатальным, если бы кто-то попытался спасти меня, поскольку индейцы предпочитают убивать своих пленников, нежели отдавать их.

На пятую ночь моего пребывания с индейцами я оказалась под плакучими ивами Клир-Крика. Мужчины, уставшие от путешествия и рады найти такое хорошее место для лагеря, легли спать, оставив достаточную охрану возле своей пленницы. Их путь сюда был опасным для меня, непривыкшей к скалистым тропам между узкими ущельями и через груды обломков камней, по которым их индейские пони карабкались с готовностью и легкостью.

Мне довелось отметить разницу между этими пони и американскими лошадьми, которые лишь с трудом находили опору для ног на такой скалистой местности, в то время как пони прокладывали путь, подбираясь по почти отвесным кручам с поклажей на спинах.

На шестую ночь я лежала на камне, укрывшись в каких-то кустах, и размышляла о возможности побега.

Путь предстоял длинный, далеко за пределами моего понимания, и леса, где мы сейчас находились, могли кишеть дикими зверями; но желание выбраться и освободиться от дикарей застилало мне глаза на ужасы голодной смерти и от когтей хищных животных.

Тихо я поднялась и попыталась прокрасться к растущему вдали лесу; но бдительный вождь не хотел рисковать своей добычей, его зоркий глаз следил за мной, и его железная рука мгновенно схватила моё запястье и оттащила меня назад. Яростно швырнув меня на землю, он сквозь стиснутые зубы прошипел угрозу, которую готов был привести в исполнение в любое мгновение, пока лежала трепеща у его ног.

С этого времени я почувствовала, что мой плен – на всю жизнь, и мной овладело тупое отчаяние. Сон приносил лишь кошмары, в которых рисовалось страшное будущее; и тогда голоса моего мужа и ребёнка, казалось, звали меня к себе, увы! напрасно, ибо, просыпаясь, я обнаруживала себя на траве посреди дикого лагеря, под присмотром безжалостной охраны, и отрезанной от надежды на дом или цивилизованную жизнь.

Мои ноги были обуты в добротные туфли, а шурин вождя дал мне пару чулок из своих запасов, которые я с радостью приняла, ни на мгновение не подозревая, что, поступая так, я нарушаю обычай народа, среди которого оказалась. Вождь увидел подарок и не сделал замечания в тот момент, но вскоре после этого он застрелил одну из лошадей своего шурина, на что тот решительно возмутился, и завязалась ссора.

Понимая, что я стала причиной ссоры, я затаила дыхание, но примирить соперников было не в моих силах. Вождь не потерпел бы никакого вмешательства, равно как и не предложил бы никакого возмещения за причинённый ущерб. Его шурин, взбешённый своеволие вождя, натянул свой лук и нацелил стрелу в моё сердце, полный решимости получить удовлетворение за потерю своей лошади. Мне оставалось лишь взывать к Богу и готовиться встретить смерть, которая давно висела над моей головой, когда молодой Черноногий по имени Скачущий Медведь спас меня от приближающейся гибели, ловко вырвав лук у соплеменника и швырнув его на землю. Его назвали Скачущим Медведем за невероятную ловкость и за его подвиги.

Это обстоятельство и упомянутый индеец были, по моему мнению, инструментами в руках Провидения. Его активность при нападении на наш караван и энергия, проявленная им в убийствах и грабежах при том случае, несмотря на его усилия убедить меня в обратном, не позволяли мне думать, что в он вмешался из симпатии ко мне.

Целившийся в меня индеец подчинился Скачущему Медведю настолько, что не стал вновь натягивать лук. Я с облегчение вздохнула, когда вождь подарил лошадь шурину, и это успокоило обиженного дикаря.

С самого начала я была лишена малейших удобств, которые могли бы сделать моё существование сносным. Никакой палатки для меня не ставили, никакого коврика или покрывала не предлагали мне, чтобы лечь. Твёрдая земля, скудно покрытая травой, служила мне ложем, а опасения и сожаления лишали меня отдыха, которого требовала моя полная тягот жизнь. Они не предлагали мне еды, и сначала я не смела просить её. Это было отчасти из-за полного отсутствия естественного аппетита, лишь огромная слабость и постоянная жажда были единственными признаками затянувшегося поста, изнурявшего меня. Полная безнадёжность моей изоляции изматывала меня, доводя почти до безумия, и видения мужа и ребёнка преследовали мой мозг; иногда видения наполнялись надеждой и были дразняще счастливы; в других случаях я видела их умирающими или мёртвыми, но всегда вне моей досягаемости и отделёнными непреодолимым барьером моего, вероятно, пожизненного плена

В моём ослабленном состоянии ужас перед столбом пыток, который с каждым днём становился всё ближе по мере продвижения индейцев домой, казались мне страшным призраком. Мне угрожали этим с моей первой попытки к бегству, и меня убедили в том, что такое наказание было неизбежным следствием моей попытки удрать от них.

Ужасная дневная жара продолжалась, и дорога, которую они избрали, была удивительно бедна водой. Индейцы, напившись вдоволь перед отправлением, носят во рту маленькие палочки, которые постоянно жуют, создавая таким образом слюну и предотвращая ощущение пересыхания, которое я терпела из-за незнания этой хитрости.

На седьмую ночь они вошли в странный каньон, по-видимому, хорошо им известный, так как они нашли там лошадей, которые, очевидно, были оставлены во время прошлой стоянки там. Я не могла не удивляться выносливости и терпению этих индейских пони, которые были готовы ждать прихода своего хозяина и пастись на скудных пастбищах.

В тот день индейцы убили антилопу, и мне в качестве еды был выделен кусок сырого мяса. Они проделали кружной путь на многие мили, чтобы достичь устья этого каньона, и вошли в него сразу после захода солнца. Мрачная тень каньона принесла облегчение после солнечного зноя и одновременно наполнила мой чувствительный ум благоговейным страхом. Солнце, казалось, никогда не проникало в его глубины, и влажный воздух поднимался вокруг меня, словно дыхание подземелья. Дикари спускались всё ниже, словно погружаясь в недра земли, и наклонное дно, по которому они ступали, было покрыто красным песком на протяжении, возможно, полумили. Затем они вышли на каменную дорогу, от которой взмывали вверх стены; но когда они сделали ещё один поворот и очутились в большом замкнутом пространстве, стены там нависли над нами, как карнизы. Они поднимались над каньоном так, что почти смыкались над головой, и со своими бесчисленными выступами и неровностями имели вид резных колонн, поддерживающих могучие руины.

Время от времени слабый луч угасавшего света боролся с мраком, в который мы погружались всё глубже и глубже, и тогда осторожные копыта их лошадей задевали кости антилопы или оленя, притащенные сюда прячущимся волком, чтобы накормить детёнышей в своём логове. Я вздрогнула от ужаса при этом зрелище, боясь, что это могут быть человеческие кости, с которыми скоро смешаются мои. Сгущавшаяся тьма заставила индейцев зажечь факелы, и теперь огонь освещал странное великолепие земли и скал, через которые двигался отряд.

Достигнув места, выбранного ими для лагеря, они разожгли костры, на скалистых стенах заплясали фантастические отсветы и добавляли волшебный блеск их удивительному узору. Призрачное величие этих безлюдных теней не поддаётся описанию, но впечатление от этого было необычайной силы.

Здесь я нашла воду для своих пересохших губ, и не могло в мире найтись ничего более благодатного для моих усталых чувств. Опустившись на поросший мхом камень у журчащего ручейка, который терялся в песке вдали, я обрела сон в той странной, фантастической пустыне.

Меня разбудил свистящий звук и, собравшись с силами, я со страхом огляделась вокруг. Два пылающих глаза, казалось, пронзали тьму, как меч. Я содрогнулась и затаила дыхание, пока длинная, гибкая змея не проползла мимо меня, протащив своё блестящее тело через влажный песок и медленно скрывшись из виду среди сочащихся лиан. После этого я больше не спала и когда увидела, как борющийся свет дня пронзает скалистое отверстие наверху, я с радостью приветствовала солнечный свет, который, казалось, нёс безопасность, хотя и при нём люди страдали, испытывали горе и страдание.

Когда мы поднялись утром, индейцы покинули каньон тем же путём, каким вошли, так как, казалось, другого выхода не было, и затем продолжили свой путь.