Читать книгу Теорема забвения - - Страница 2

Если мое утро начинается с наблюдения за тем, как Мартин Брукс пытается вспомнить, кто он такой и зачем ему вообще нужно существовать, то его вечера, в лучшие из дней, часто заканчиваются у дверей квартиры Люси Картер. Это единственное место в его вселенной, где бардак носит не хаотичный, а творческий характер, где пахнет не затхлостью и отчаянием, а кофе, масляной краской и чем-то неуловимо сладким, возможно, ее духами, а возможно – самой надеждой.

Сегодня как раз один из тех дней. После визита на виллу «Утес» и созерцания мутной могилы Маккиннона, Мартин был бледен и молчалив даже по своим меркам. Он отсидел в своем кабинете, уставившись в стену, пропустил мимо ушей замечания Драммонда о «соберись, Брукс», и в итоге машина сама привела его сюда, в тихий квартал, где в окнах горят не неоновые вывески, а обычные лампы, создающие уют.

Я наблюдаю за ним, пока он стоит под ее дверью. Он не решается позвонить. Он сжимает и разжимает кулаки, его дыхание сбивается. Он боится. Всегда боится. Боится, что она увидит его таким – потрепанным, пропахшим смертью и коньяком, с душой, вывернутой наизнанку и покрытой синяками, как тело того архитектора.

– Ну же, трусишка, – подначиваю я его. – Звонок в дверь – это не прыжок в ледяную воду. Хотя, с твоей-то координацией, кто знает.

Он все-таки нажимает кнопку. Слышны быстрые, легкие шаги изнутри, и дверь распахивается. И вот она – Люси.

Она стоит в луче света из прихожей, и кажется, что этот свет исходит от нее самой. В волосах у нее – две-три кисточки от кистей, выкрашенные в малиновый цвет, на старом, некогда белом, а ныне разукрашенном блейзере – пятна зеленой краски. На ногах – разноцветные носки, не пара, а это сразу видно. Она не пытается быть красивой. Она просто есть. И в этом своем «есть» она прекрасна, как хаотичная, но совершенная в своем беспорядке, вселенная.

– Мартин! – ее голос – это не звук, это лекарство. Теплое, густое, как мед. – Я уже думала, тебя очередной вампир за углом поджидает.

Она смеется, и этот смех разбивает ледяную скорлупу, в которую он заключил себя за день. Она не ждет приглашения, хватает его за рукав и втаскивает внутрь, как будто спасая от надвигающегося шторма снаружи.

Ее квартира – это полная противоположность его конуре. Это мастерская, галерея, склад диковинок и дом одновременно. Повсюду стоят незаконченные холсты – одни с абстрактными взрывами цвета, другие с удивительно точными, почти фотографичными городскими пейзажами. На полках теснятся гипсовые головы, странные механизмы из проволоки и стекла, стопки книг по искусству, философии и анатомии. На полу, на подоконниках – разложены для просушки листы с эскизами. И везде, абсолютно везде, следы ее присутствия: чашка с остывшим чаем, забытая на табурете, огрызок карандаша, засунутый в рыжие волосы, как шпилька, разбросанные конфетные фантики.

Она не спрашивает его, что случилось. Она видит. Она всегда видит. Вместо этого она говорит:

– У меня катастрофа. Полная. Абсолютная. Я три часа пыталась нарисовать облако, которое выглядело бы как облако, а не как кусок ваты, изжеванный слоном. Ты должен меня спасти. Идем, я покажу тебе этого монстра!

И она тащит его через всю квартиру, к мольберту у большого окна. И вот он, холст. И на нем – действительно, нечто бесформенное и грустное.

– Ну? – она смотрит на него с комичным отчаянием. – Правда же, ужас?

Мартин смотрит на картину, потом на нее, и уголок его рта непроизвольно дергается. Это почти улыбка.

– Похоже на мое утреннее самочувствие, – хрипло говорит он.

Люси фыркает.

– Ну, тогда это шедевр экзистенциальной живописи. Назову его «Душа в понедельник до кофе». Продам за миллион.

Она отпускает его рукав и устремляется на крошечную кухню.

– Чай! – объявляет она. – Чай все исправит. Если не исправит, добавим в него варенья. Если и это не поможет, тогда уже пойдем за вином. По такому скользкому пути спасения.

Я наблюдаю за Мартином, пока она возится с чайником. Он стоит посреди комнаты, словно не решаясь нарушить эту идеальную гармонию хаоса. Он дышит. Глубоко. Впервые за сегодня. Воздух здесь другой. Он не пахнет тлением. Он пахнет жизнью. Настоящей, шумной, немного неаккуратной, но настоящей.

– Расслабься, – шепчу я ему. – Ты не вонзишься своими грязными ботинками в ее реальность. Ты и так уже часть этого беспорядка. Ты – ее самый проблемный арт-объект.

Он снимает пиджак и осторожно вешает его на спинку стула, заваленного тряпками. Потом подходит к столу, заваленному эскизами. Он берет один лист. На нем – он сам. Силуэт, набросанный углем. Он сидит на том самом стуле, ссутулившись, в его руке намек на стакан, а взгляд… взгляд устремлен в никуда. Но художник уловил что-то еще. Какую-то тень задумчивости, усталой печали, которая делает портрет не карикатурой, а чем-то глубоким.

– Это я? – тихо спрашивает он.

Люси возвращается с двумя дымящимися кружками.

– А кто же еще? Ты мой любимый натурщик. Сидишь, не шевелишься, и еще и вином запасаешься. Идеальная модель.

Она ставит чашку перед ним и садится на пол, поджав под себя ноги, как ребенок.

– Ну, так что там у тебя? – наконец спрашивает она, обхватывая свою кружку руками. – Видел сегодня что-то нехорошее. Я по тебе вижу. У тебя после таких дел взгляд, будто ты неделю не спал и все время смотрел в темный угол, ожидая, что оттуда что-то вылезет.

Мартин опускается в кресло напротив. Он пьет чай. Он горячий, сладкий, с привкусом имбиря и лимона. Он обжигает губы, но это приятное жжение. Оно напоминает, что он еще жив.

– Архитектор, – говорит он. – Знаменитый. Маккиннон. Утонул в своем бассейне.

Люси морщит нос.

– Маккиннон? Тот, что построил эту бетонную коробку на скале? «Утес»? Ненавидела его работы. Холодно, пафосно, бездушно. Как гробница для фараона, который возненавидел солнце. Да и Блейк постоянно о них говорит.

Мартин почти смеется. Ее прямолинейность всегда действует на него лучше любой терапии.

– Ну, теперь он в ней и лежит. Вернее, плавает. Плавал.

Он замолкает, глядя на пар, поднимающийся от чая.

– Все указывает на несчастный случай. Пьяный, разбил окно, упал. Но…

– Но? – она подбирается ближе, ее глаза загораются интересом. Люси обожает «но». «Но» – это всегда самое интересное.

– Но он был весь в синяках, Люси. Старых синяках. Как будто его били. Или он падал. Не один раз.

– Может, он был неуклюжий? – предлагает она. – Как ты. Помнишь, как ты у меня пытался починить светильник и свалился с табуретки? Синяк на локте был с пол-арбуза.

Мартин мотает головой.

– Не то. Это были не синяки от одного падения. Они были… везде. На руках, на ногах. И один на шее. След от пальцев, я почти уверен.

Он говорит это ей. Ей одной. Потому что Драммонд посчитал бы это бредом пьяного детектива. Потому что техник уже все для себя решил. А Люси… Люси слушает. Раскрыв рот. Ее глаза настораживаются, в них нет страха, есть азарт. Азарт охотника за тайнами.

– Значит, кто-то его бил, – шепчет она. – А потом притворился, что он утонул?

– Не знаю, – честно говорит Мартин. – Может, он и правда просто пил и купался. Может, синяки – это от старой болезни. Или он занимался каким-нибудь экстремальным спортом. Но…

– Опять это «но»! – она хлопает себя по коленям. – Вот видишь! Я же говорила. Не может красивый, знаменитый и, судя по всему, неглупый человек просто так взять и утонуть в собственной луже. Это не сюжет для жизни. Это сюжет для плохого детектива. А жизнь, Мартин, всегда пишет лучшие сюжеты.

Она вскакивает и начинает ходить по комнате, жестикулируя.

– Значит, так! Надо выяснить, кто его бил. Может, у него были враги? Все эти архитекторы – они же все друг друга ненавидят, ревнуют к заказам. Или любовница какая-нибудь с характером! Или муж любовницы! Ой, Мартин, это же так интересно!

Он смотрит на нее, и я вижу, как понемногу лед в его глазах тает. Ее энтузиазм, ее детская, почти наивная вера в то, что все загадки можно разгадать, что правда всегда где-то рядом, – это греет его лучше любого чая или вина.

– Ты смотришь на это, как на один из своих детективных романов, – говорит он, и в его голосе слышна усталая улыбка.

– А жизнь и есть роман! – восклицает она. – Просто некоторые главы написаны криво, а некоторые персонажи – полные идиоты. Но твоя задача, читатель-детектив, – распутать сюжет!

Она останавливается перед ним и смотрит на него сверху вниз, положив руки на бедра.

– Ты ведь будешь распутывать? Да? Не дашь этому делу превратиться в скучную заметку в газете?

Мартин смотрит на нее. На ее горящие глаза, на краску на щеке, на растрепанные волосы. Он смотрит на этот мир, который она создала вокруг себя, – мир красок, фантазий и бесстрашной правды. И в этот момент он хочет быть частью этого мира. Он хочет быть тем, кем она его видит, – детективом, сыщиком, тем, кто распутывает сюжеты.

– Буду, – тихо говорит он.

– Вот и хорошо! – она удовлетворенно кивает. – А теперь иди сюда, помоги мне решить, какой цвет больше подходит для ярости. Алый или марганцевая фиолетовая? Я тут одну идею для новой серии картин задумала. «Эмоции преступников». Начинаю с ярости.

И вот он, мой Мартин, неумеха и пьяница, сидит на полу среди тюбиков с краской, обрывков бумаги и кистей, и серьезно обсуждает с сумасшедшей художницей, какой именно оттенок фиолетового лучше передает чувство убийцы, заносящего нож. И он забывает. Забывает про мутную воду в бассейне, про синяки на холодной коже, про запах коньяка и пыли. Забывает про свой собственный бардак. Забывает про меня.

А я наблюдаю. И впервые за долгое время мне не хочется язвить и подшучивать. Потому что в этой комнате, в этом хаосе красок и слов, Мартин Брукс – не неудачник. Он – просто человек. И, возможно, для кого-то – даже тот, кто нужен.

Но это ненадолго. Я это знаю. Завтра снова будет утро, снова головная боль, снова вилла «Утес» и тень сомнения. Но пока… пока здесь есть чай, краски и Люси, которая тычет ему в лицо кисточкой с каплей алой краски и говорит: «Нет, все-таки ярость должна быть именно такой! Смотри!».

И он смотрит. И почти счастлив. Почти.