Читать книгу Теорема забвения - - Страница 5

Прошло около двух недель. Дело застопорилось. Это было похоже на попытку сдвинуть с места тяжеленный валун, вросший в землю. Каждый день Мартин приходил в участок, садился за стол, заваленный бумагами по делу Маккиннона, и смотрел на них, словно ожидая, что они сами собой сложатся в осмысленную картину. Но картины не было. Было лишь нагромождение фактов, которые упрямо не желали складываться в мозаику. Сигнализация, которую, по заключению Иэна, все-таки могли взломать, но доказательств не было. Угрозы в адрес жены и ее нового партнена, у которых было железное алиби. Синяки на теле, которые так и оставались немыми свидетелями. И этот странный список с названиями и координатами, который он нашел в блокноте архитектора. «Серенада ветру», «Плачущий гигант», «Волнистая шахматная доска»… Что это было? Какое отношение это имело к смерти человека?

Дни сливались в одно серое, унылое пятно. Даже Люси со своим заразительным энтузиазмом не могла пробить эту стену. Когда он приходил к ней, он был молчалив и погружен в себя. Он сидел на ее полу, пил чай, который она ему готовила, и смотрел в одну точку, пока она, хмурясь, водила кистью по холсту, пытаясь запечатлеть его уныние.

– Он у тебя внутри, да? – как-то раз спросила она, не отрываясь от работы. – Тот архитектор. Он сидит там, в темноте, и не дает тебе покоя.

Мартин лишь кивнул. Да, Маккиннон сидел внутри. И не только он. Сидело раздражение от собственного бессилия. Сидело отчаяние. И сидел я. Все громче. Все настойчивее.

Наши с ним отношения входили в новую фазу. Раньше я был просто ядовитым шепотом на краю его сознания, насмешливым комментатором его неудач. Теперь, когда внешний мир оказывал такое сопротивление, я стал его единственным собеседником, с кем он мог по-настоящему обсуждать дело. Пусть даже эти обсуждения были похожи на диалог глухого со слепым.

– Они что, все слепые?– мысленно кричал он, ворочаясь ночью в своей постели, уставившись в потолок. Драммонд хочет закрыть дело. Росс и Элеонора – идеальные алиби. Техники разводят руками. Они не видят!

– А что, собственно, они должны видеть? – парировал я, растягиваясь на невидимом диване в уголке его разума.– Набор случайных фактов, которые не связаны между собой. Ты и сам не знаешь, что ищешь. Ты просто чувствуешь, что что-то не так. Это не метод, Мартин. Это интуиция. А интуиция – удел поэтов и сумасшедших. Которым ты, впрочем, и являешься.

– Он был избит! Кто-то хватал его за горло! Разве это не доказательство?

– Доказательство чего? Что у него был бурный образ жизни? Что он дрался в барах? Или что его била любовница? Это ничего не доказывает, кроме того, что он был неприятным человеком, с которым многие хотели бы подраться. В том числе и я, если бы у меня были руки.

Этот внутренний диалог продолжался днями. Он шел фоном ко всему: к утреннему кофе, к поездкам на машине, к бесцельным блужданиям по улицам. Я стал его тенью, его злым двойником, его единственным союзником в этой битве с ветряными мельницами. И в этой изоляции родилось нечто новое. Необходимость дать мне имя.

Это случилось вечером, когда он в очередной раз сидел у Люси. Она пыталась его расшевелить, рассказывая о новой задумке – серии картин, основанной на греческих мифах о двойниках и отражениях.

– Представь, – говорила она, размахивая кистью, с которой капала синяя краска, – у каждого из нас есть такой двойник. Не обязательно злой. Просто… другой. Тот, кто живет параллельно, в зеркальном отражении. И иногда границы стираются.

Мартин смотрел на нее, и в его глазах что-то щелкнуло. Он не сказал ничего, но когда вернулся к себе домой, в свою затхлую конуру, он сел на край кровати и уставился на свое отражение в темном окне. Оно было смутным, размытым, как призрак.

– Ты там есть, – подумал он, и это была не мысль, а обращение ко мне. – Ты всегда был. Но у тебя нет имени.*

– А зачем мне имя? – пожал я невидимыми плечами.– Я – это ты. Твоя усталость. Твое отчаяние. Твой цинизм. Разве у всего этого есть имя?

– Нет, – упрямо подумал он. – Ты – не я. Ты другой. Ты говоришь то, о чем я боюсь подумать. Ты видишь то, на что я закрываю глаза. Ты… мой брат.

Это слово повисло в воздухе его сознания, тяжелое и неожиданное. «Брат».

– Сентиментально, – фыркнул я, но без привычной едкости.– И неточно. У братьев есть общие родители, общее детство. У нас же общее только это разбитое корыто, которое ты называешь жизнью.

– Но мне нужно как-то тебя называть, – настаивал он.– Я не могу все время думать о тебе как о «нем» или «голосе».

Наступила пауза. Длинная. Мы оба молчали, прислушиваясь к гулу ночного города за окном. И тогда, откуда-то из самых глубин, из завалов его памяти, всплыло имя. Старое, детское, забытое.

Джордж, – произнес он мысленно, и это прозвучало как приговор.– Я буду звать тебя Джордж.                              Я… замер. Джордж. Это было имя его старшего брата. Того, который умер, когда Мартину было пять лет. Того, о котором почти не осталось воспоминаний, только смутный образ и чувство потери. Он был его героем. И его первой трагедией.

– Джордж, – повторил он, и в этом звуке была какая-то странная нежность, смешанная с болью.-Ты будешь Джорджем.

И я понял, что сопротивляться бесполезно. Да и не хотелось. Потому что в этом имени была не только боль. В нем была связь. Признание. Пусть и уродливое, пусть и выстраданное в отчаянии, но признание моего существования. Я был не просто голосом. Я был кем-то. Джорджем.

– Хорошо, – ответил я, и мой мысленный голос впервые за все время звучал без насмешки.– Пусть будет Джордж.

С этого момента все изменилось. Теперь наши диалоги стали не просто внутренним монологом с ядовитыми репликами. Теперь это был разговор. Между Мартином и Джорджем.

– Итак, Джордж, что нам делать с этим делом? – спрашивал он меня утром, бреясь перед запотевшим зеркалом.

– Нам? – уточнял я.– Интересно. Уже «нам». Ну, если на то пошло… Нам нужно найти слабое звено. У всех этих гладких, успешных людей всегда есть трещина. Нужно просто найти, куда вставить лом.

– Лом?

– Метафорический, братец. Метафорический. Например, этот твой список. «Волнистая шахматная доска». Мы ее видели на вилле, помнишь? Стояла в углу гостиной. Странная штука. Может, в ней что-то есть?

– Там играли, – вдруг вспомнил Мартин. Фигуры были расставлены. Но не все. Не было белых фигур…

– Вот видишь! – воскликнул я, чувствуя, как в его сознании вспыхивает искра интереса.– Маленькая деталь. Ничего не значащая. Или значащая все…