Читать книгу Лист пробуждения - - Страница 1

Чай остыл. Элиза заметила это, когда подняла чашку к губам и почувствовала на языке не тепло, а какую-то противную вялость. Она поставила чашку обратно на стол и посмотрела на экран ноутбука, где курсор мигал в середине незаконченного предложения.

«Альпийские леса помнят то, что люди давно забыли».

Странная фраза. Элиза сама не понимала, откуда она пришла. Обычно она писала конкретнее, с цифрами, с фактами, с ссылками на исследования. Но сегодня что-то было не так. Слова приходили не из головы, а откуда-то глубже – из того места, где живут детские воспоминания и полузабытые сны.

За окном её мюнхенской квартиры уже темнело, хотя было всего четыре часа дня. Ноябрь в Германии – это месяц, когда день умирает рано, а ночь приходит медленно, расползаясь по улицам серой пеленой. Элиза любила это время года. В нём была какая-то честность. Зимой всё притворство отпадает: холодно – значит холодно, темно – значит темно.

Она снова попыталась сделать глоток чая и поморщилась. Совсем остыл. Нужно было встать, подогреть, но тело не слушалось. Руки лежали на клавиатуре, но пальцы словно окаменели. Элиза попыталась пошевелить ими и почувствовала странное покалывание – не боль, скорее предчувствие боли.

«Альпийские леса помнят то, что люди давно забыли».

Эта фраза была как заноза. Элиза не могла от неё избавиться. Она крутилась в голове, повторялась, становилась громче. И вместе с ней приходили образы. Образы, которые Элиза не вызывала сознательно.

Она видела лес. Настоящий лес, не тот ухоженный парк на окраине Мюнхена, куда она иногда ходила бегать по воскресеньям. Это был дикий лес, первобытный, где деревья росли так плотно, что между ними не было просвета. Где земля пахла грибами и прелью, где каждый звук – скрип ветки, шорох листвы – казался словом на забытом языке.

Элиза закрыла глаза. Сердце билось неровно, словно споткнулось и теперь пыталось восстановить ритм. Она положила руку на грудь и почувствовала, как под рёбрами что-то сжимается. Сжимается и не отпускает.

«Не сейчас», – подумала она отстранённо. Как будто это происходило не с ней, а с кем-то другим, кого она наблюдала со стороны.

Боль пришла резко, как удар кулаком изнутри. Элиза попыталась вдохнуть, но воздух не шёл. Лёгкие наполнялись чем-то плотным, вязким, похожим на воду. Она схватилась за край стола, опрокинула чашку. Чай разлился по клавиатуре, потёк на пол, но Элиза этого уже не видела.

Она видела лес.

Тот самый лес, в котором заблудилась в пять лет.

Это было в Баварии, недалеко от деревни, где жила её бабушка. Летние каникулы, жара, запах сосновой смолы. Бабушка повела её в лес за земляникой, и Элиза отстала. Просто отстала – увидела бабочку, побежала за ней, и когда оглянулась, бабушки уже не было.

Сначала было не страшно. Элиза кричала, звала, но голос терялся в листве. Потом стало темнеть – не вечернее темнение, а какое-то странное, когда солнце ещё высоко, но свет словно густеет, становится зелёным от обилия листвы. И тогда пришёл страх.

Элиза помнила, как сидела под огромной елью и плакала. Помнила, как думала, что никогда не выберется, что останется здесь навсегда, что превратится в одно из этих деревьев. Детская фантазия, но такая живая, что даже сейчас, спустя двадцать семь лет, от неё мурашки по коже.

А потом она услышала пение.

Не слова – просто мелодия. Тихая, почти неслышная, как будто кто-то напевал себе под нос и не думал, что его кто-то услышит. Элиза встала и пошла на звук. Шла долго, спотыкаясь о корни, царапая руки о ветки. И вышла на дорогу. Обычную асфальтированную дорогу, где через пять минут проехала машина и забрала её к бабушке.

Бабушка плакала, обнимала, ругалась. Спрашивала, как Элиза нашла дорогу. И Элиза сказала про пение. Бабушка замолчала. Посмотрела на неё странно, как будто увидела что-то, чего раньше не замечала. А потом перекрестилась и больше никогда не водила Элизу в тот лес.

Сейчас, лёжа на холодном кухонном полу своей мюнхенской квартиры, Элиза снова слышала это пение. Оно приходило откуда-то издалека, пробиваясь сквозь боль, сквозь страх, сквозь понимание того, что происходит что-то непоправимое.

Она умирала. Она точно знала, что умирает. Сердце останавливалось, и ничего нельзя было сделать. Телефон лежал на столе, но руки не могли до него дотянуться. Соседи не услышат – стены в этом доме толстые, старой немецкой постройки. Она умрёт здесь, одна, и найдут её только через несколько дней, когда редактор журнала забеспокоится, почему она не сдала статью.

Статью об альпийских лесах.

Элиза попыталась засмеяться, но вместо смеха из горла вырвался хрип. Как иронично. Она всю жизнь писала о природе, о её красоте, о том, как важно сохранить леса, реки, горы. Писала так страстно, что некоторые читатели присылали ей письма со словами благодарности. Говорили, что её статьи изменили их взгляд на мир. А она даже не знала, откуда берутся эти слова. Они просто приходили, вытекали из пальцев на клавиатуру, как будто кто-то диктовал их ей.

Пение становилось громче. Элиза закрыла глаза и увидела силуэт. Неясный, размытый, как будто составленный из теней и света одновременно. Силуэт человека. Или чего-то, что когда-то было человеком, а потом стало чем-то другим.

«Ты помнишь меня», – сказал голос. Не вслух, а прямо в голову, минуя уши.

Элиза не могла ответить. Губы не двигались. Но она подумала: «Да».

«Я пел для тебя, когда ты была ребёнком. Я спас тебя тогда. И теперь я зову тебя снова».

«Зачем?» – подумала Элиза. Боль уже почти ушла. Осталось только странное оцепенение, как будто тело перестало быть важным.

«Потому что ты должна помочь мне. Потому что мир забывает, а ты помнишь. Потому что через тебя я могу говорить, и люди слышат».

Элиза попыталась понять смысл этих слов, но мысли разбегались. Реальность расползалась, как промокашка под каплей чернил. Кухня исчезала. Холодный пол под её щекой, разлитый чай, мигающий экран ноутбука – всё это уходило куда-то очень далеко.

А взамен приходил лес.

Настоящий, живой, дышащий лес. Тот самый, в котором она заблудилась в детстве. И в этом лесу стоял тот, кто пел для неё. Он был высоким, почти сливался с деревьями. Его кожа была цвета коры, а волосы – как ветви, покрытые листвой. Глаза светились изнутри мягким зелёным светом.

«Добро пожаловать домой, Элиза», – сказал он.

И Элиза поняла, что её старая жизнь кончилась. Кончилась на холодном кухонном полу в квартире на Шиллерштрассе, где никто не услышит её последний вздох. Кончилась в середине незаконченной статьи, в середине недопитой чашки чая, в середине жизни, которая так и не стала тем, чем могла бы стать.

Но что-то новое только начиналось.

Последнее, что она почувствовала в своём старом теле, была не боль и не страх. Это было облегчение. Странное, почти радостное облегчение человека, который долго нёс тяжесть, не понимая, что он её несёт, а теперь наконец опустил ношу на землю.

«Спасибо», – успела подумать Элиза, прежде чем всё погрузилось во тьму.

Тьму, из которой доносилось пение.

Её нашли через три дня. Редактор, встревоженный молчанием, попросил управляющего домом открыть дверь. Элиза лежала на кухне, в луже давно высохшего чая. Ноутбук всё ещё горел. На экране была одна фраза:

«Альпийские леса помнят то, что люди давно забыли».

Больше ничего. Никаких черновиков, никаких заметок. Только эта одна строка, мигающая в тишине пустой квартиры.

Патологоанатом установил причину смерти: острая сердечная недостаточность. В тридцать два года. Без предварительных симптомов. Один из тех случаев, которые врачи называют «внезапной смертью». Объяснить нельзя. Предотвратить невозможно. Просто сердце останавливается, и всё.

На похороны пришло немного людей. Коллеги из редакции, несколько друзей, дальняя родственница из Баварии. Священник говорил о том, как коротка человеческая жизнь и как важно ценить каждое мгновение. Элизу похоронили на небольшом кладбище на окраине Мюнхена, под старым дубом.

И никто не заметил, что на следующее утро на её могиле вырос странный цветок. Маленький, с листьями необычной формы, почти светящимися в предрассветных сумерках. Садовник кладбища хотел его вырвать – он портил строгую геометрию клумбы, – но когда наклонился, цветок исчез.

Просто исчез, как будто его никогда и не было.

А Элиза в этот момент открывала глаза в другом месте. В месте, где не было ни света, ни тьмы. Где время текло по-другому. Где голоса звучали не снаружи, а внутри сознания.