Читать книгу Рассказы дальневосточного охотника - - Страница 2

Сколько мечталось об этом и грезилось в юные годы, порой, казалось несбыточной мечтой, чтобы хоть когда-нибудь без посредников один на один вступить в долгий разговор с тайгой. Охотники-промысловики представлялись людьми особой когорты, почти что небожителями, все сплошь героями, вышедшими из книг и кинофильмов, смело смотревшими в глаза опасности и успешно преодолевающими любые трудности и препятствия.

Охота из скрадка на утку, походы с манком за рябчиком и даже временный промысел в бассейне реки Шумиха, конечно, тоже прекрасное и увлекательное времяпровождение, но хотелось большего, основательного. И вот, свершилось: согласно договору со зверопромхозом вступил Николай Присяжнюк на пять лет в полные права на владение охотничьими угодьями в верховьях реки Мы. Директор Николаевского зверопромхоза Черменин Валерий Владиленович пошёл навстречу пожеланию, предложил освободившийся участок приамурской тайги, выдавая лицензию, долго жал руку, поздравляя с приобретением и желая доброго начинания на закреплённой территории.

С первого дня нахождения в «именных» угодьях пребывал охотник в самом счастливом настроении, будто начался долгожданный, а теперь к тому же ещё и затяжной праздник календаря. Непревзойдённым богатеем себя считал Николай Степанович, купцом высочайшей гильдии! И по праву – не перечесть-не сосчитать сокровищ, обладателем которых он стал: лесных дворцов – чудом сохранившихся с «ветхих» времён двух допотопных избушек, сложенных из почерневших от времени брёвнышек, лишь с заменёнными нижними венцами; таёжной реки, наполненной до краёв серебряными водами со многими впадающими в неё ключами-родниками, знающими старинные песни; облачённого в дорогие яркие одежды осеннего леса, щедро бросающего охапки россыпного золота под ноги охотнику; бесконечных хитросплетений звериных следов и несчётного количества голосов перелётных и зимующих птиц. Богатей, каких поискать! Владелец сокровищ, которые не каждый и рассмотрит. А ему других и не надо.

День на третий-четвёртый, когда немного поутихла радость от встречи с заповедным краем, появилось у Николая Присяжнюка ощущение, что кто-то за ним наблюдает, сначала кратковременное и вроде случайное, но постепенно переросшее в уверенность, что следят за ним достаточно пристально, контролируют поступки и действия, пытаясь понять, чего он стоит и из себя представляет. Однако никому претензий в соглядательстве промысловик до поры предъявить не мог.

Однажды, возвращаясь с обхода капканов, отклонился немного в сторону от пути охотник, желая срезать гриб – чагу, призывно маячившему в недалёком березняке, и наткнулся на отчётливый отпечаток медвежьей лапы. След был свежим, и охотник без труда установил, что огромный топтыгин сопровождает его во время дневных переходов на некотором отдалении, не выдавая себя каким-либо шумом, несмотря на внушительные габариты.

В отпечаток задней лапы косолапого легко встал Николай Присяжнюк двумя ногами. Встал, да и заоглядывался по сторонам: «Это же не медведь, а целый мамонт!» Определил навскидку, что местный косолапый далеко за полтонны весом будет. Закралось подозрение: «Уж не скрадывает ли меня зверь? Ждёт удобного момента, чтобы напасть! Чего по пятам-то ходит? Громила какой! Такой, захочет, и избушку по брёвнышкам раскатает!» На всякий случай промысловик поплотнее прикрыл дверь в зимовье в ближайшую ночь, карабин держал под рукой: «Если сунется топтыгин с ночным визитом, надо быть наготове! Бережёного бог бережёт».

Но медведь агрессии не проявлял, к избушке не подходил, капканы не трогал, он как бы, не желая лично представляться, изучал ситуацию со стороны. И изначальное напряжение, в котором пребывал охотник, обнаружив след зверя-великана, со временем ушло.

И всё-таки очного знакомства избежать не удалось. Осваивая участок, заглянул Николай Присяжнюк в небольшой распадок, где, поднимаясь в верховье безымянного ключика, неожиданно услышал хруст веток за спиной. Поздновато среагировал охотник, к тому же сплоховал – карабин «Вепрь» в избушке оставил, отправился в последний поход лишь с ружьём ИЖ-18Е двенадцатого калибра. Обернулся, а медведь уже в зоне досягаемости всего-то в десятке метров от него. Поднялся топтыгин на задние лапы, боженьки мои! Живут же такие! Махина за три метра! В него из пушки прямой наводкой нужно стрелять, а не из ружья! Сейчас сграбастает! Лишь чудо спасти может! Засуетился охотник, в стволе ружья дробовой патрон на рябчика, давай его вынимать, на пулевой менять, а патронташ не расстёгивается, руки цепкость потеряли, патроны не вынимаются, на землю норовят упасть.

Встал наконец на изготовку охотник, руки трясутся. Мишень-то большая, но на мушку никак не попадает, так стрелять и не решился: не буди лихо, пока оно тихо. Да и медведь, хотел бы, давно решил дело в свою пользу. Подошёл косолапый к ближайшей листвянке, приподнялся и прямо на глазах охотника стал чесать спину. То присядет, то передние лапы поднимет, то морду к небу от удовольствия задерёт. Не танец, а лесная ламбада, да и только! Вот и понимай местного хозяина как знаешь! Может он тешится-куражится перед скорым обедом или уму-разуму учит, указывает новичку-охотнику:

«Видишь – пограничные столбы с затёсами и чесалками, и везде здесь мои знаки, а ты границу, не спросясь, перешёл. Понимать должен: кто у кого в гостях! Не пришлый я, по наследству от предков владения получил, можно считать: всё здесь – моё родовое поместье. Хочу – чешусь, а хочу – рыбачу, хочу – караю, а хочу – милую! Закон – тайга, прокурор – медведь! А ты тут без году неделя. Ходи пока, да не забывай поклоны бить. Худоба-стыдоба, хоть бы для солидности жирка чуток нагулял».

Почтительно отступил охотник. Изучив повадки косолапого, определил Николай Присяжнюк, что тот в своём осеннем рационе делает ставку на рыбу, употребляя её немереными количествами, не приветствует долгого пребывания на своей территории других медведей, на дух не переносит волков и всячески изживает их, хозяйничает в основном в сумеречное и ночное время, предпочитая на рассвете возвращаться в один и тот же таёжный распадок. Не заходил туда больше промысловик, не тревожил готовящегося к зиме медведя.

В самом конце октября, печатая след в первый снег, обошёл медведь избушку на Заболоченном ключе по часовой стрелке метров за сто, как бы в последний раз проверяя: в достойные ли руки передаёт свои топтыгинские владения и, замкнув круг, ушёл на спячку куда-то в захламлённые буреломом верховья хребта. Наверное, сокрушался напоследок: «Ростом, увы, не удался сменщик, не тянет даже на молодого медведя, но это как рассудить, зимой тоже не найдёшь дураков по снегам шуровать! Ладно, посмотрим, что из него получится».

Вероятно, проснувшись по весне и обойдя свои владения, остался доволен медведь, с тех пор не попадался на глаза, не пугал охотника, но перед уходом на берлогу традиционно обходил зимовье, соблюдая некий ритуал и оставляя в центре медвежьей вселенной избушку с промысловиком. Соседство с настоящим хозяином тайги – косолапым-великаном – продолжалось лет шесть-семь, а потом медведь пропал, может, подался учить уму-разуму другого охотника. А может, убедившись в надёжности преемника, сдал ему все свои охранные грамоты и уснул в устланной мхом верховой берлоге под выворотнем старой пихты вечным сном.