Читать книгу Рассказы дальневосточного охотника - - Страница 6

Человеку, впервые убежавшему от цивилизации в лес, может показаться, что теперь подчиняется он только самому себе, скрылся от назойливой опеки и контроля. Охотник же хорошо знает, что не только летом, но даже в зимней тайге, не спеша обнаруживать себя, за ним внимательно наблюдает не одна пара любопытных глаз, а то и незаметно сопровождает во время путешествия. На всякий случай недалеко от лыжни недвижимо замрёт в пышной хвое сосны прыгучая белка: «Ну его к лешему. Чего у него на уме? Отсижусь. Бережёного – бог бережёт!». Не чувствуя на себе остановившегося взгляда человека, ещё больше сольётся с белым снегом заяц-беляк, а если случайно набредёшь на него, задаст такого стрекача! Издалека, заслышав хруст снега, отвлечётся в распадке от мышкования осторожная лиса, будет ловить-устанавливать по ветру запахи нарушителя спокойствия. Устав выжидать и бояться, вдруг с верхушки ели пытливо захрипит простужено-картавый ворон: «Зачем тайгу топчешь? С каким-таким умыслом? Кыррр».

Польза от ворон и воронов в лесу спорная, разоряют они птичьи гнёзда, могут погубить зайчонка или бельчонка, неосторожно обнаруживших себя. Собравшись в стаю, заклевывают вороны и более крупное подраненное или ослабленное животное. Не раз предупреждали Николая Степановича Присяжнюка знакомые промысловики, что, желая получить долю от звериного пиршества, может ворон навести медведя или стаю волков на схрон сохатых или кабанов. Было время, в охотхозяйствах поощряли охотников, выделяя им по два патрона за каждую отстреленную ворону, или даже начисляли денежную премию за сокращение семейства врановых, достаточно было предъявить только лапки птицы.

Николай Присяжнюк не испытывал к воронам особых симпатий, но и специально за ними не охотился. Нажив определённый охотничий опыт, Николай Степанович признавал наличие некой сообразительности у ворон: в таёжных угодьях старались эти птицы держаться от него на расстоянии, недосягаемом для выстрелов; в промысловые дела свой нос не совали, в отличие от соек, которые за излишнее любопытство к содержимому капканов не раз расплачивались жизнью.

Однако, устраивая в конце августа засидку на медведя на одном из таёжных ключей, Николай Степанович первым нарушил нейтралитет. Место он подыскал для засидки отменное: рядом набитая медвежья тропа, в ключ заходит горбуша – не нужно излишне напрягаться с поиском привады. Была лишь маленькая помеха, которую охотник посчитал несерьёзной и малозначительной, чтобы отказываться от своих планов. Дело в том, что в кроне одной из елей, у комля которой охотник крепил засидку, находилось воронье гнездо.

Растревоженная пара чернокрылых птиц долго и недовольно кричала. Ворон в блестяще-чёрном с синим отливом одеянии был в полтора раза крупнее партнёрши, осанистее, представительнее, с мощным крючкастым клювом, с солидным кадыком и взъерошенными перьями на шее, он явно предводительствовал в паре. Ворон угрожающе скрипел и кашлял: «Кыххх, кыррр», несколько раз атаковал охотника, пикируя и пытаясь клюнуть в голову. Ворониха с более тусклым оперением, чем партнёр, безостановочно голосила привычное для их вида «Крра», отсиживалась на верхушке ближайшей пихты, боязливо озиралась и, если бы не самец, давно бы уже улетела.

«Было бы из-за чего переживать! Нет ни крыши, ни стен, а лишь груда сучьев вместо дома, а вы ещё войну затеяли!» – не отступился от задуманного охотник и для острастки выстрелил в воздух. Воронья пара снялась с места. Ворониха скрылась за гребнем сопки, а самец ещё долго обиженно горланил с дальнего края лесной опушки. Не отвлекаясь на птицу, охотник соорудил лабаз. За неимением бочки, выкопал яму под приваду, заполнил её отнерестившейся рыбой. Завалил валежником и хворостом приманку, чтобы ограничить к ней доступ мелкого зверя и птицы.

Через неделю Николай Присяжнюк выбрался к засидке, проверил: медведь не раз приходил к яме, разбросал валежины, лакомился рыбой. Восполнив рыбные потери, охотник расположился в скрадке, стараясь не производить ненужного шума и настраиваясь на результативное ожидание. Но не тут-то было! Оставаясь невидимым для охотника, из ближайшего ельника, с короткими интервалами закаркал-захрипел ворон, мстительно предупреждая округу о присутствии человека. Тени от деревьев росли, пока не слились воедино. А ворон всё никак не унимался. Лишь ближе к полуночи, когда луна закатилась за сопку, птица смолкла. Но надежды охотника не оправдались. Видно, эхо от вороньих криков, уже не слышимое для человеческого уха, продолжало гулять по тайге, да сарафанное радио среди неспящих животных оповещало о близкой опасности.

Пришло бабье лето и, хоть ненадолго, но отвоевало себе времечко у осени. Вдоль лесных дорог, обманчиво поверив в вечность тепла, зацвели по второму разу одуванчики. Рыбная привада забродила так, что даже самый сытый и ленивый топтыгин, по мнению охотника, непременно должен был поинтересоваться: чего там «благоухает» у самой тропы?

Рассчитывая на то, что ворон успокоился, Николай Степанович предпринял вторую вылазку в лес. Но на этот раз охотника встретила группа врановых под руководством ворона, превосходящего их по размерам. Выдерживая безопасную дистанцию, ворон-предводитель устроил смотрины для младших сородичей, урок, так сказать, с движущейся наглядностью-охотником на свежем воздухе. Наверное, нравоучительствовал вороний князь под дружное одобрение молодого поколения: «Кыххх, кыррр, вы только полюбуйтесь на него! Охотничек! Чего он только здесь не вытворяет! Благодетеля из себя строит! Подкармливает, вроде, лесных зверюшек! А сам камень за пазухой держит! Ловушек понастроил! Думает, что мы все здесь полные дураки, ничего в жизни не смыслим!..»