Читать книгу Рассказы дальневосточного охотника - - Страница 3

Два помёта от одной зайчихи за благоприятный весенне-летний период, даже на севере Дальнего Востока – это не исключение из правил. А если наметилась такая плодовитость у беляков два-три года подряд, то неимоверно разрастается заячье племя. От такой длинноухой прогрессии тесно становится белякам в распадках. Особенно мечтательному охотнику же от постоянного мельтешения перед глазами заячьих следов удивительно-фантастический сон может присниться: если дела так и дальше пойдут, то ему наперёд лыжи и вовсе не пригодятся, не нужно будет вскорости бороздить глубокие снега, чтобы устраивать ловушки на пушного зверя, а останется лишь забота – передвигаться по натоптанным заячьим тропам, как по асфальту, и расставлять кулёмки и капканы.

Но заячье изобилие в очередной год вдруг сходит на нет, да так, что след беляка в лесу можно встретить реже, чем соболиный. Нападает на зайцев какая-то хворь, и получается, что природа сама контролирует их численность, не допуская переизбытка.

Погоды в самом начале двадцать первого века покровительствовали заячьему племени. И после Покрова, когда минимум на вершок-другой выпадало снегу, всё это заячье изобилие становилось видно, как на ладони. Днём беляк на глаза не попадается, если только его случайно с лёжки не стронешь. Ночью же наскачет на жировке по ивнякам и березнякам, а утречком все его выкрутасы налицо.

Зайцы в тот год чуть ли не с ума посходили, смело пересекали свежий лисий след, начихали и на волчий, так что не поймёшь, не зная предыстории: кто кого в тайге остерегаться должен. А уж охотника Николая Степановича Присяжнюка длинноухие принимали за добровольного заячьего слугу, помогающего им прокладывать тропы по бездорожью, и при любой возможности использовали в своих интересах оставленную человеком лыжню.

«Ну, братцы-кролики, так дело не пойдёт! Урезонить вас чуточку надо. Поднять на достойную высоту охотничью марку! Ну, никакого уважения к промысловику! И мясцо свеженькое испробовать не мешало бы, не всё ж мне тушёнку рубать», – решил Николай Присяжнюк, обнаружив в одно погожее утро след вконец «обнаглевшего» беляка на крыше приземистого зимовья.

Петли на зайцев ставить – дело, на первый взгляд, бесхитростное: насторожил только проволочку попрочней над следом и полёживай в избушке нога за ногу, поплёвывая в потолок, жди-пожди, когда дурень-заяц сам по себе в петлю попадётся. Только это ожидание может затянуться на неопределённое время до самой турецкой Пасхи.

Николай Степанович к отлову зайцев подошёл с толком-с пониманием: обжег проволоку, вынутую из троса, над открытым огнём до особой мягкости, прокипятил её в хвойном настое, чтобы отбить последние ненужные запахи. Рукавички одел специальные «капканьи», которые в избушку не заносил, а хранил на открытом чердаке. Подобрался к заячьей дорожке, не пересекая звериного следа, в двух местах между соседствующими деревьями, где беляку никак не сойти с натоптанной тропы, насторожил петли. Отходя от ловушек, заровнял след от лыжни. В ближайшую же ночь в одну из петель залетел косой. Обрадовавшись быстрому успеху, Николай Степанович уже стал строить планы по заготовке мяса впрок, но в следующие два дня зайцы в петли не пошли. Скрутив вдобавок пятачок петель для верности дела, охотник посчитал необходимым установить проволочные ловушки и на другие заячьи тропы.

Николай Степанович только успел прикрутить к берёзе последнюю петлю, когда интуитивно почувствовал движение за спиной. Обернувшись, охотник увидел: по тропе, прижав уши к телу, во всю прыть несётся заяц, не замечая человека, и вот-вот готовый взять его на абордаж. «Слепой он, что ли, или белены объелся?! Как бы и в самом деле не сшиб!» – заволновался охотник и в последний момент поднялся в полный рост перед скороходом. Обнаружив человека, беляк проявил неожиданную реакцию: застопорился, сжался в комок, заверезжал жалобно, тонко и пронзительно, будто беспомощный ребёнок. Опешив, охотник пару шагов назад сделал и встал столбом: «Что же это такое происходит?!» Заяц через мгновение сориентировался, сиганул в сторону от тропы и давай по целине след печатать. Всё произошло в несколько секунд, Степаныч ещё в себя не пришёл, а тут новая «движуха» по звериной дорожке наметилась – оранжевый сполох метнулся по заячьему следу – лиса собственной персоной! На носу у лисы клок заячьего пуха, видно в погоне едва не достала беляка. В азарте преследования поздно заметила лиса охотника, затормозила всеми четырьмя лапами, но не удержалась и кувыркнулась.

Тут и Степаныч, забыв, что и сам промышляет беляков, встал на защиту зайца: «Вот же, рыжая бестия! Я тебе покажу, как длинноухих донимать! На воротник тебя в два счёта пущу!» Проявив сноровку, охотник прыгнул навстречу хищнику, предполагая прижать к земле заячьего преследователя. Прыгнуть-то прыгнул, но сразу и не уразумел, что произошло. Лишь на мгновение охотник завис в воздухе, но вперёд не поддался, а на том же самом месте, где и стоял, рябчиком нырнул в снег, перед снежным купанием успев заметить, как лиса, округлив глаза от страха и удивления до невозможности, скакнула в сторону, противоположную убежавшему беляку. Пока Степаныч откопался и разобрался, кто же схватил его за заднюю ногу, зверей и след простыл. Оказалось, что угодил ногой охотник в свою же петлю.

Ночью ворочался промысловик, никак не мог заснуть. Всё время вырывался откуда-то, будоражил память и тревожил сердце отчётливый заячий крик, лезли в голову, донимали вопросы: «Отчего так кричал беляк?! От боли, укушенный лисой? От страха, зажатый между двух «огней»? Или просил помощи?..» Еле дождался утра Николай Присяжнюк, встал на лыжи, снял все до единой петли и на зайца больше никогда не охотился.

А заячий крик, что с ним поделать? Так и не забыл его охотник. Нет-нет, да и всплывает он в памяти, когда видит Николай Степанович, что какая-либо зверюшка, а то и человек попали в беду.