Читать книгу Дело на Бейкер-стрит - - Страница 1

Ноябрь вцепился в Лондон мертвой хваткой. Он не пришел, а просочился, поднялся из стылой Темзы и выполз из сырых переулков, смешавшись с угольной гарью в нечто плотное, осязаемое. Этот туман, желтый, как старая газетная вырезка, не просто скрывал город – он его переваривал, глушил звуки, размывал очертания, превращая знакомые улицы в декорации к чужому, тревожному сну. Для инспектора Аластера Финча он был привычным фоном, саундтреком его жизни, состоявшим из кашля моторов и едва слышного шепота дождя по полям шляпы.

Звонок застал его в кабинете, над чашкой остывшего чая, который уже отдавал горечью танина и разочарования. Голос на том конце провода был молодым, полным той неуместной бодрости, которую Финч давно научился презирать. Констебль Бартон. Бейкер-стрит, 237б. Второй этаж. «Самоубийство, сэр. Все чисто. Врач уже здесь, готов подписать бумаги. Но, сэр… комната заперта изнутри».

Финч молча повесил трубку. «Все чисто». Эта фраза в полицейском лексиконе означала конец работы. Для него она всегда была началом. Он накинул твидовый пиджак, жесткий и колючий, как собственная совесть, и поправил шляпу. Его «Остин Кембридж» завелся с протестующим стоном, словно старый солдат, которого подняли по тревоге с госпитальной койки. Дворники с трудом счищали с лобового стекла влажную копоть, размазывая огни встречных машин в акварельные пятна.

Бейкер-стрит. Название отзывалось в памяти призрачным скрипом скрипки и запахом химических опытов. Миф, давно ставший туристической приманкой. Но реальность, как всегда, оказалась прозаичнее. Дом 237б был безликим строением из потемневшего кирпича, зажатым между аптекой и магазином канцелярских товаров. На медной табличке у входа, потускневшей от времени и непогоды, значилось: «Британский торговый альянс. Импорт-экспорт». Звучало солидно и абсолютно ничего не значило. Как и большинство вывесок в этом городе.

У входа его ждал констебль Бартон, совсем мальчишка с прозрачными глазами и пушком над верхней губой. Он нервно переминался с ноги на ногу, выдыхая облачка пара.

«Инспектор Финч. Все как я докладывал, сэр. Дверь пришлось взломать. Заперто на внутренний шпингалет. Мистер Хоббс, управляющий, вызвал нас. Погибший не отвечал на звонки».

Финч кивнул, не глядя на него, его взгляд уже сканировал фасад, окна, входную дверь. Он подмечал детали так, как снайпер выискивает цель: стертые ступени, трещина в стекле над дверью, огарок сигареты в урне. Все это было неважным, но привычка, вбитая годами войны и службы, требовала полной картины местности. Война научила его, что дьявол кроется не в деталях, а в их отсутствии.

Внутри пахло сырой штукатуркой, дешевым табаком и застарелой бумажной пылью. Лестница скрипела под его тяжелыми ботинками. На втором этаже, в конце тускло освещенного коридора, стояли двое. Один, полный, лысеющий мужчина в костюме не по размеру, очевидно, управляющий Хоббс, и полицейский врач, доктор Морли, с его вечно скучающим видом человека, для которого смерть – всего лишь рутинная биохимическая реакция.

«Аластер, – кивнул Морли. – Зря тебя дернули. Классический случай. Цианистый калий. Быстро и без затей. На столе записка. Дверь заперта. Можешь ехать обратно к своему чаю».

Финч проигнорировал его. Он посмотрел на распахнутую дверь кабинета. Деревянная щепа на полу у косяка – след взлома. Он шагнул внутрь, и мир коридорной суеты остался за спиной.

Комната была слишком тихой. Не той тишиной, что наступает после смерти, а той, что предшествует ей. Словно воздух здесь задержал дыхание и боялся выдохнуть. Кабинет был маленьким, почти аскетичным. Стол, стул, шкаф с папками. Единственное окно выходило на кирпичную стену соседнего здания. Пейзаж для человека, который не хотел, чтобы его отвлекали.

За столом, в строгом сером костюме, сидел покойник. Артур Пенхалигон, как следовало из таблички на двери. Голова его была откинута на спинку стула, глаза, скрытые за очками в роговой оправе, смотрели в потолок с выражением безмятежного удивления. Руки аккуратно лежали на подлокотниках. Рядом с правой рукой на столе стояла фарфоровая чашка. Пустая. И сложенный вдвое лист бумаги – предсмертная записка.

Финч не спешил. Он замер у порога, позволяя сцене отпечататься в сознании. Он не смотрел на тело. Он смотрел на все остальное. На идеальный порядок. Папки в шкафу стояли ровно, как солдаты на плацу. Стопки бумаг на столе были выровнены по линейке. На поверхности стола не было ни пылинки, хотя на подоконнике и книжном шкафу лежал тонкий, но заметный слой серой лондонской пыли. Словно кто-то недавно провел здесь тщательную уборку.

«Он был очень аккуратным человеком», – промямлил за спиной управляющий Хоббс, словно прочитав его мысли.

Финч медленно обернулся. «Вы так думаете?»

Его голос был тихим, лишенным интонаций, но Хоббс почему-то съежился.

Финч подошел к столу. Он не трогал ничего, лишь смотрел. Записка была написана ровным, каллиграфическим почерком. «Прошу никого не винить. Я устал». Банально. Слишком банально. Самоубийцы, которых он видел, редко утруждали себя каллиграфией. Их последние слова были криком, выцарапанным на бумаге, а не аккуратной прописью.

Он перевел взгляд на чашку. Она была не просто пуста. Она была вымыта. Внутри, на белом фарфоре, не было ни следа чая, ни осадка. Лишь едва уловимый, почти исчезнувший запах горького миндаля.

«Он пил чай?» – спросил Финч, не оборачиваясь.

«Всегда. В три часа, – ответил Хоббс. – Как часы».

«А потом мыл за собой чашку?»

Управляющий замялся. «Не могу сказать, инспектор. Не обращал внимания».

Конечно, не обращал. Никто не обращает. Но люди, решившие свести счеты с жизнью, не моют за собой посуду. Они оставляют за собой беспорядок, физический и душевный. Это их последнее, эгоистичное право. Этот же человек, напротив, словно прибрался перед уходом, заметая следы не отчаяния, а самого своего существования.

Финч опустился на корточки, его колени хрустнули. Он заглянул под стол. Ничего. Он медленно повел взглядом по ковру. Потертый, с выцветшим цветочным узором, он был таким же безликим, как и вся контора. И тут он увидел ее.

Деталь.

Та самая деталь, отсутствие которой его беспокоило. Только она не отсутствовала, а была неуместной.

У ножки стола, почти касаясь ее, на ковре лежала шахматная фигура. Черная ладья. Выточенная из черного дерева, отполированная до блеска сотнями прикосновений. Она лежала на боку, как павший воин.

В этом стерильном, вычищенном пространстве, где каждая вещь кричала о своем унылом предназначении, эта фигура была инородным телом. Элегантная, сложная, полная скрытых смыслов, она не принадлежала этому миру серых папок и дешевых костюмов.

Финч замер, глядя на нее. Это было не просто несоответствие. Это было послание. Знак, оставленный намеренно. Вопрос, заданный без слов.

Он поднялся.

«Доктор, вы уверены, что здесь не было борьбы?»

Морли фыркнул. «Аластер, прекрати. Ни царапины. Цианид в чае. Он выпил и через минуту был готов. Он даже не успел бы встать со стула. Посмотри на него – он спокоен, как младенец».

Финч подошел к окну. Оно было закрыто на внутреннюю щеколду. Дверь заперта на шпингалет. Классическая загадка запертой комнаты. Только Финч не верил в загадки. Он верил в обман.

«Бартон, – позвал он. – Вызовите группу. Полная экспертиза. Снимите отпечатки со всего, даже с потолка. Проверьте состав чая, который он пил. Я хочу знать, какой сорт, где его покупали. Изымите все его личные вещи, каждую бумажку. И вот это, – он указал кончиком ботинка на ладью, – упакуйте отдельно. Очень аккуратно».

На лице констебля отразилось недоумение. «Сэр? Но доктор сказал…»

«Я слышал, что сказал доктор, – отрезал Финч. – А теперь слушайте, что говорю я».

Морли раздраженно вздохнул. «Ты тратишь время и деньги налогоплательщиков, Аластер. Это дело на полчаса. Завтра оно будет в архиве».

«Возможно, – невозмутимо ответил Финч, все еще глядя на фигурку на полу. – Но сегодня оно мое».

Когда через полчаса прибыл его напарник, детектив-сержант Рис Дэвис, кабинет уже гудел, как потревоженный улей. Люди в штатском снимали отпечатки, фотограф со вспышкой запечатлевал каждый угол. Дэвис, молодой валлиец с рыжеватыми вихрами и глазами, в которых еще не погас огонь идеализма, протиснулся к инспектору.

«Что у нас, шеф? По дороге сказали – обычный суицид».

«По дороге много чего говорят, Рис, – ответил Финч, не отрывая взгляда от работы криминалистов. – Поговори с коллегами покойного. Мне нужно все. С кем дружил, с кем враждовал, были ли долги, женщины. Стандартная процедура. Только копай глубже обычного. Мне нужен не фасад, а то, что за ним».

Дэвис кивнул, его лицо стало серьезным. Он доверял интуиции начальника больше, чем любым очевидным фактам. Он видел, как эта интуиция, отточенная на полях сражений и в грязных лондонских подворотнях, распутывала дела, которые казались безнадежными.

«Есть что-то конкретное?» – спросил он шепотом.

Финч молчал с минуту, глядя на тело Пенхалигона, которое уже укладывали на носилки.

«Он слишком старался, Рис. Этот человек не просто умер. Он стирал себя. Как шпион, уничтожающий документы перед провалом. А когда люди так стараются что-то скрыть, значит, там есть что искать».

Он достал из кармана плаща пачку «Senior Service», вытряхнул сигарету и закурил. Дым смешался с запахом химикатов и смерти.

Дэвис отправился выполнять поручение, а Финч остался. Он не мог уйти. Это место, эта комната, держала его. Он подошел к книжному шкафу. Диккенс, Теккерей, стандартный набор английской классики. Все в одинаковых, недорогих переплетах. И один том, выделявшийся на общем фоне. «Рубайат» Омара Хайяма в переводе Фицджеральда. Старое, зачитанное издание. Финч осторожно, в перчатке, взял книгу. Она открылась сама на середине. На полях, рядом с четверостишием о движущемся персте судьбы, он заметил едва видимые следы карандаша. Не слова. Точки и крошечные цифры под отдельными буквами.

Шифр.

Финч закрыл книгу и положил ее на стол к остальным вещам, предназначенным для экспертизы. Его сердце, обычно стучавшее ровно и размеренно, как метроном, ускорило свой ритм. Предчувствие, холодное и острое, как осколок льда, коснулось его затылка. Это дело было не просто убийством, замаскированным под суицид. Это была вершина айсберга, темного, ледяного, уходящего в такие глубины, куда Скотленд-Ярду вход был заказан.

Клерк Артур Пенхалигон не просто умер в своем кабинете. Он сделал ход в какой-то неведомой, смертельной партии. И эта черная ладья на полу была не просто забытой фигурой. Это было приглашение. Приглашение вступить в игру.

Финч покинул кабинет последним. В коридоре он столкнулся с молодой женщиной, стоявшей у окна. Тихая, с испуганными глазами, она прижимала к груди стопку бумаг.

«Простите, – прошептала она. – Я Элеонора Вэнс, я работаю в соседнем отделе. Что случилось с мистером Пенхалигоном?»

«Он умер, мисс Вэнс», – ответил Финч.

В ее глазах не было удивления. Только страх. Глубокий, застарелый страх. Словно она ждала этого.

«Он был хорошим человеком, – сказала она так тихо, что Финч едва расслышал. – Очень одиноким».

«Вы были с ним близки?»

Она вздрогнула и отвела взгляд. «Нет. Что вы. Мы просто коллеги. Я почти его не знала».

Ложь. Она была неуклюжей, очевидной. Финч запомнил ее имя. Запомнил ее страх.

Он спускался по лестнице, когда Дэвис догнал его.

«Ничего, шеф. Пустота. Артур Пенхалигон – человек-невидимка. Приходил, уходил, ни с кем не общался. Коллеги описывают его одним словом: "серый". Ни друзей, ни семьи, ни увлечений. Словно и не жил вовсе».

Финч остановился у выхода, глядя на улицу, где туман уже окончательно поглотил остатки дня.

«Так не бывает, Рис. У каждого есть прошлое. И оно всегда оставляет следы. Просто у некоторых они зашифрованы».

Он вышел на улицу, в сырую ноябрьскую мглу. В кармане его плаща, в специальном пакете для улик, лежала черная ладья. Она казалась тяжелой, гораздо тяжелее своего веса. Словно была сделана не из дерева, а из чужой тайны. Финч знал, что эта ночь будет бессонной. Игра началась. И первый ход был сделан не им. Ему оставалось лишь ответить.