Читать книгу Дело на Бейкер-стрит - - Страница 2

Скотленд-Ярд на следующее утро встретил Финча запахом мокрой шерсти, слабого чая и той особой, въедливой пыли, что рождается в бесконечных бумажных коридорах. Это был его мир, упорядоченный лабиринт, где человеческие трагедии превращались в аккуратные папки с тесемками, а хаос жизни усмирялся протоколами и рапортами. Но дело Пенхалигона не хотело умещаться в стандартную папку. Оно лежало на его столе, как чужеродный предмет – черный пакет с шахматной ладьей и том Омара Хайяма, – и нарушало заведенный порядок вещей одним своим существованием.

Рис Дэвис вошел в кабинет с двумя дымящимися кружками. Он поставил одну перед Финчем. Чай был темным, как деготь, и пах так, будто его заваривали в старом солдатском котелке. Именно так, как любил инспектор.

«Ну что, шеф, есть мысли?» – Дэвис присел на угол стола, его молодое лицо выражало смесь нетерпения и почтительного любопытства.

«Мыслей много, Рис. Фактов мало, – Финч постучал костяшками пальцев по книге. – Наш тихий клерк был не так прост. Он читал персидскую поэзию и играл в шахматы. Уже не сходится с образом "серого человека", который нам вчера нарисовали».

«Может, просто хобби? У всех есть свои странности».

«Странности не запирают изнутри и не оставляют шифров на полях, – возразил Финч. – Я хочу, чтобы ты сегодня снова поговорил с коллегами. Неформально. За ленчем, в пабе после работы. Люди говорят иначе, когда у них в руках пинта пива, а не протокол допроса. Мне нужны не официальные показания. Мне нужны сплетни, слухи, обрывки фраз. Кто с кем пил чай, кто на кого косо смотрел. Любая мелочь».

Дэвис кивнул. Он был хорошим учеником. Он понимал, что Финч ищет не улики, а трещины в фасаде. Расследование для инспектора было сродни работе сапера: он медленно, миллиметр за миллиметром, прощупывал поверхность в поисках пустоты, скрывающей механизм.

Первым в кабинет для допроса вошел управляющий Хоббс. Он принес с собой ауру нафталина и мелкого тщеславия. Усевшись на стул, он сложил на коленях пухлые, влажные руки и принял вид человека, на чьи плечи свалился непосильный груз ответственности.

«Это ужасно, инспектор. Просто ужасно. Такой удар по репутации нашего "Альянса". Артур был… он был исполнительным. Да, вот правильное слово. Исполнительный».

Финч молча смотрел на него. Он дал тишине сгуститься, стать вязкой, неуютной. Хоббс заерзал на стуле.

«Он никогда не доставлял хлопот. Всегда вовремя. Отчеты в срок. Ни больничных, ни опозданий. Идеальный механизм».

«Механизмы не совершают самоубийств, мистер Хоббс. Люди совершают. Что вы знаете о его личной жизни?»

«Личная жизнь? – Хоббс удивленно вскинул брови, словно Финч спросил о сексуальных предпочтениях его письменного стола. – Помилуйте, инспектор, мы здесь работаем, а не в клубе состоим. Я ничего не знаю. Да и никто не знает. Он приходил, садился за стол, работал, уходил. Все».

«Он с кем-нибудь общался? Друзья? Может, обедал с кем-то?»

«Он обедал в одиночестве. Всегда приносил сэндвичи из дома. В одном и том же бумажном пакете».

«А мисс Вэнс? Элеонора Вэнс. Вчера мне показалось, она была… расстроена больше других».

На лице Хоббса промелькнуло брезгливое выражение. «Мисс Вэнс – тихая мышка. Возможно, у нее было какое-то женское сочувствие к такому же одинокому человеку. Не более. Поверьте, инспектор, в нашей конторе нет места для романов. У нас серьезное учреждение».

Финч смотрел на этого человека и видел квинтэссенцию того мира, в котором жил Пенхалигон. Мир, где люди были функциями, механизмами, строчками в бухгалтерской книге. Мир, из которого хотелось сбежать даже ценой собственной жизни. Или чужой.

«Мистер Хоббс, в кабинете вашего сотрудника на полу была найдена шахматная фигура. Вам это о чем-нибудь говорит?»

Управляющий нахмурился, напрягая память. «Шахматы? Нет… Артур не играл. По крайней мере, я никогда не видел. У нас в комнате отдыха есть доска, но он туда не заходил. Он вообще никуда не заходил».

«Благодарю вас. Вы свободны».

Хоббс удалился с облегчением, оставив после себя лишь легкий запах разочарования. Он не солгал. Он просто ничего не видел. Как и все остальные. Пенхалигон годами культивировал свою невидимость, и теперь его призрак бродил по этим бумажным коридорам, неуловимый и безмолвный.

Следующей вошла Элеонора Вэнс. Она двигалась почти бесшумно, словно боялась потревожить воздух. Села на самый краешек стула, положив сумочку на колени и вцепившись в нее так, будто это был спасательный круг. Вчерашний страх в ее глазах никуда не делся, он лишь ушел глубже, затаился.

«Мисс Вэнс, – начал Финч мягко, его голос был полной противоположностью тому, каким он говорил с Хоббсом. – Я понимаю, что вам тяжело. Но вы должны помочь нам понять, что произошло».

Она кивнула, не поднимая глаз. «Я не знаю, что сказать. Я уже говорила вчера… я почти его не знала».

«Вы работали с ним в одном здании несколько лет. Невозможно совсем не знать человека».

«Возможно, – ее голос был едва слышен. – Некоторые люди… они как закрытые книги. Мистер Пенхалигон был именно таким».

«Какие книги он читал?» – внезапно спросил Финч.

Она вскинула на него испуганный взгляд. Вопрос застал ее врасплох.

«Я… я не знаю. Обычные. Детективы, кажется».

«Не поэзию? Например, Омара Хайяма?»

Ее пальцы на сумочке сжались еще сильнее, костяшки побелели. Молчание длилось несколько секунд.

«Нет. Не думаю», – прошептала она.

Еще одна ложь. Финч почувствовал это так же ясно, как сквозняк из плохо прикрытого окна. Он решил сменить тактику.

«В кабинете пахло духами. Не вашими?»

Она покраснела. «Нет. Я не пользуюсь духами».

«Странно. Легкий цветочный аромат. Жасмин, возможно».

Он выдумал это на ходу, наблюдая за ее реакцией. Она не удивилась, не стала отрицать. Она просто еще больше сжалась. Она знала что-то об этом запахе.

«Мисс Вэнс, если вы чего-то боитесь, вы можете сказать мне. Я могу вам помочь».

В ее глазах на мгновение мелькнула отчаянная надежда, но тут же погасла, сменившись прежним, тупым страхом.

«Мне нечего бояться, инспектор. И нечего вам рассказать. Простите».

Она поднялась и почти выбежала из кабинета. Финч смотрел ей вслед. Она была ключом. Испуганным, дрожащим, но ключом. И кто-то очень могущественный держал ее в кулаке, не давая повернуться в замке.

Когда она ушла, Финч пододвинул к себе книгу. «Рубайат». Он открыл ее. Бумага была старой, желтоватой, хрупкой на ощупь. Он провел пальцем по строчкам, написанным почти тысячу лет назад. О вине, о любви, о быстротечности жизни и неотвратимости судьбы.

«The Moving Finger writes; and, having writ,

Moves on: nor all thy Piety nor Wit

Shall lure it back to cancel half a Line,

Nor all thy Tears wash out a Word of it».

Движущийся перст пишет… Финч взял лупу. Карандашные пометки были сделаны твердой рукой. Точки под буквами, цифры над словами. На первый взгляд – хаотичный набор знаков, бессмыслица. Но Финч знал, что за каждым шифром стоит логика. Система. Он служил в разведке достаточно долго, чтобы понять: самые сложные коды часто основаны на самых простых принципах. Ключ – вот что было нужно. А ключа у него не было.

Он просидел над книгой больше часа, пробуя самые очевидные варианты: шифр Цезаря, порядковый номер буквы в алфавите, нумерация строк и слов. Ничего. Шифр не поддавался. Он был создан не для того, чтобы его взломали. Он был создан для того, чтобы его поняли. Только тот, кто знал ключ.

Отложив книгу, Финч потер уставшие глаза. Он чувствовал себя золотоискателем, просеивающим тонны пустой породы в надежде на одну-единственную крупицу. Пенхалигон оставил ему карту, но он не понимал ее языка.

В дверь постучали. Это был не Дэвис. Стук был другим: коротким, уверенным, почти требовательным.

«Войдите».

На пороге стояли двое. Они не были похожи на полицейских, посетителей или кого-либо еще, кто обычно переступал порог его кабинета. Они были словно из другого мира. Идеально скроенные костюмы из дорогого твида, начищенные до зеркального блеска оксфорды, безупречные узлы галстуков. От них пахло не лондонским смогом, а дорогим одеколоном и властью. Один был высокий, с тонкими аристократическими чертами и сединой на висках, которая лишь добавляла ему солидности. Другой, пониже, с квадратной челюстью и непроницаемым взглядом, держал в руке портфель из крокодиловой кожи.

«Инспектор Финч?» – голос высокого был ровным, мелодичным, с той отчетливой дикцией, которую прививают в Кембридже или Оксфорде.

Финч молча кивнул, не поднимаясь.

«Позвольте не представляться. Назовем это визитом из заинтересованного министерства», – продолжил высокий, проходя в кабинет так, словно это был его собственный. Он не сел. Он встал у окна, спиной к свету, превращаясь в темный силуэт. Его напарник остался у двери, как часовой.

«Мы по поводу вашего недавнего дела. Смерть некоего Артура Пенхалигона на Бейкер-стрит».

Он произнес имя так, будто пробовал на вкус неприятное слово.

«Это дело об убийстве, – поправил Финч, его голос был холоден, как сталь. – А не просто "смерть"».

Высокий усмехнулся. Уголки его губ едва заметно дрогнули.

«Ваше усердие похвально, инспектор. Но в данном случае оно излишне. Человек покончил с собой. У него были личные причины. Печальная, но банальная история. Дело следует закрыть».

Это был не совет. Это был приказ, облеченный в вежливую форму.

«У меня есть основания полагать, что это инсценировка. И я намерен продолжать расследование».

«Основания? – в голосе аристократа прозвучало неподдельное любопытство, как у энтомолога, разглядывающего под стеклом особенно упрямого жука. – Шахматная фигурка? Цветочный аромат? Инспектор, вы, кажется, начитались бульварных романов. Реальная жизнь гораздо проще. И скучнее».

Он сделал шаг от окна, и свет упал на его лицо. Глаза у него были светло-голубые, холодные и абсолютно пустые. Как у фарфоровой куклы.

«Мистер Пенхалигон был незначительным человеком, – продолжил он. – Клерком. Его смерть не имеет никакого значения в общей схеме вещей. А вот ваше расследование… оно может создать ненужные волнения. Вы можете случайно наступить на провода, находящиеся под напряжением. Понимаете?»

Финч понимал. Он слишком хорошо понимал этот язык. Язык недомолвок и завуалированных угроз, на котором говорят в коридорах Уайтхолла. «Общая схема вещей», «национальная безопасность», «государственные интересы» – он слышал эти фразы раньше. За ними всегда стояли кровь, ложь и чьи-то похороненные в безымянных могилах судьбы.

«Чьи именно интересы я могу затронуть, расследуя смерть скромного клерка?» – спросил Финч, глядя прямо в холодные глаза визитера.

«Наши, инспектор. А следовательно, и ваши, – ответил тот без малейшего колебания. – Поймите, мы не хотим вам зла. Напротив. Мы ценим таких людей, как вы. Ветеранов. Людей долга. Поэтому мы пришли предупредить вас по-хорошему. Спишите это дело. Назовите причиной смерти меланхолию, вызванную лондонской погодой. Найдите себе другое, более благодарное занятие. Раскройте ограбление банка, поймайте банду налетчиков. Станьте героем газетных полос».

Он подошел к столу и бросил взгляд на книгу и пакет с ладьей. Его лицо не дрогнуло, но Финч заметил, как на долю секунды его зрачки сузились. Он узнал эти предметы.

«Любопытное чтиво для бухгалтера, – заметил он небрежно. – Игрушки. Отдайте это в архив вместе с делом. Там им самое место».

Он повернулся и направился к выходу. У самой двери он остановился.

«И еще одно, инспектор. Не беспокойте больше мисс Вэнс. Она простая женщина, и излишнее внимание со стороны полиции может повредить ее нервам. Мы бы этого не хотели».

Угроза была произнесена тем же ровным, светским тоном. Она касалась не Финча, а беззащитной женщины. И от этого становилась вдвойне омерзительной.

Они ушли так же тихо, как и появились, оставив после себя лишь едва уловимый запах дорогого одеколона и звенящую тишину.

Финч сидел неподвижно несколько минут. Его руки, лежавшие на столе, были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Он не боялся. Страх был эмоцией, которую война выжгла из него каленым железом. Он чувствовал другое. Ярость. Холодную, глухую ярость, которая поднималась со дна его души.

Они пришли не просто закрыть дело. Они пришли унизить его, показать ему его место. Место маленького полицейского чиновника, которому не позволено заглядывать за кулисы большого театра, где они были режиссерами. Они считали его пешкой в своей игре. Но они не учли одного. Финч тоже умел играть в шахматы. И он предпочитал играть черными.

Он посмотрел на книгу. На шифр. Теперь он знал, почему не мог его взломать. Он искал логический ключ, математический. А ключ был другим. Он был связан с ними. С этими призраками из министерства. С миром, к которому принадлежал Пенхалигон. Не клерк. Криптограф.

Финч поднялся и подошел к окну. Внизу, на улице, садился в черный, без номеров, «Ягуар» высокий аристократ. Он на мгновение поднял голову и посмотрел прямо на окно кабинета Финча. Их взгляды встретились на долю секунды через мутное стекло и пелену моросящего дождя. На губах человека внизу снова появилась та едва заметная, снисходительная усмешка. Затем он сел в машину, и она бесшумно растворилась в сером потоке.

Финч вернулся к столу. Теперь он был уверен. Артур Пенхалигон не был жертвой. Он был солдатом, павшим на поле боя, о котором не пишут в газетах. И он не просто оставил шифр. Он оставил оружие.

И теперь это оружие было в руках Аластера Финча. Дело на Бейкер-стрит перестало быть просто расследованием. Оно стало его личной войной. Войной против теней в дорогих костюмах, считающих, что им позволено решать, чья жизнь имеет значение, а чья – нет. И он доведет эту войну до конца. Или умрет, пытаясь.