Читать книгу Шхеры - - Страница 4

Кухня встретила меня тем же полумраком и тем же воздухом, густо замешанным на ароматах, которые складывались в незримую летопись этого дома. Пахло дымком от печи – не городским смогом, а чистым, древесным дымом, вобравшим в себя запах сосновых поленьев. Пахло солёным морским ветром, проникающим сквозь щели в рамах, и чем-то ещё – стойким, горьковатым, аптечным. Этот новый запах витал над привычной палитрой, как надоедливая нота, нарушающая гармонию старой музыки.

Комната была невелика, с низким потолком, закопчённым от времени, и маленьким окошком, выходящим в огород. На подоконнике, где раньше стояли банки с домашними заготовками, теперь выстроились в аккуратный ряд склянки с лекарствами – коричневые и прозрачные, с наклеенными поверх рецептов этикетками, испещрёнными врачебными пометками. Рядом лежала старая, истрёпанная тетрадь, исписанная её твёрдым, угловатым почерком – расписание приёмов, дозировки, какие-то заметки. Эти свидетельства её нынешнего состояния казались криком, нарушающим тишину привычного быта.

Ирена стояла у плиты, спиной ко мне, и разогревала массивный медный чайник, доставшийся ей ещё от бабушки. Её движения были выверенными, экономными, без единого лишнего жеста. Она никогда не суетилась. Даже сейчас, когда болезнь, должно быть, диктовала ей свою волю, она сохраняла эту твёрдую, почти стоическую выдержку. На ней было простое шерстяное платье тёмного цвета и фартук, завязанный на талии. Я заметила, как платье висит на ней чуть свободнее, чем раньше.

– Садись, – сказала она, не оборачиваясь. Её голос прозвучал ровно, без намёка на волнение или удивление. – Вода скоро закипит.

Я опустилась на знакомый стул у стола, застеленного выцветшей клеёнкой в мелкий синий цветочек. Сиденье было протёрто до дыр, и я узнала ту самую вмятину, которую оставила ещё в детстве, когда, качаясь, упала и разбила колено. Мать тогда не стала меня жалеть. «На глупостях себя не жалеют», – сказала она, промывая рану перекисью, от которой щипало так, что я плакала от боли и обиды. Мне было семь лет. Сейчас, проводя ладонью по шершавой поверхности стула, я снова почувствовала ту детскую обиду, острую и беспомощную.

Мой взгляд скользнул по стенам. Они были испещрены следами нашей с ней общей жизни, как кора старого дерева – годовыми кольцами памяти. Вот за стеклом старой деревянной рамки, потускневшей от времени, застыла фотография: она – молодая, с густыми тёмными, ещё не тронутыми сединой волосами, убранными в строгую причёску, и я, маленькая, лет пяти, с двумя торчащими в разные стороны косичками, сижу у неё на коленях. Мы обе смотрим в объектив, и на наших лицах – улыбки. Я не помнила этого момента. Не помнила, чтобы она так легко и открыто улыбалась. Рядом висел отрывной календарь с видами северной природы, застывший на странице двухлетней давности. «Время в этом доме не бежит, – промелькнула мысль. – Оно стоит, как вода в лесном болотце, покрываясь тиной забвения».

Но были и новые, чужие детали. На дверце старого холодильника, гудевшего, как уставший зверь, были прилеплены магнитом в виде маяка несколько рецептов, выписанных аккуратным, но незнакомым почерком. На дверце буфета, где раньше висела моя детская рисунок с кривым домиком, теперь висело то самое расписание приёма таблеток, составленное её рукой. Эти свидетельства её нынешнего состояния выглядели инородными телами, внедрёнными в привычный, отлаженный годами ландшафт моего детства.

Чайник на плите зашипел, затем засвистел тонким, пронзительным звуком, знакомым до слёз. Ирена ловко сняла его с огня и налила кипяток в небольшой керамический заварочный чайник, покрытый мелкими трещинками-паутинками. Затем она поставила на стол две простые жестяные кружки, без каких-либо узоров. Никакого фарфора, никаких изысков. Всё просто, утилитарно, без намёка на декоративность. «Красота в практичности», – часто говорила она.

– Сахар есть? – спросила я, просто чтобы сказать что-нибудь, разорвать тягостное молчание, дать голосу звук, подтверждающий, что я здесь, что мы – две взрослые женщины – сидим за одним столом после десяти лет разлуки.

– В банке, на полке, – она кивнула в сторону буфета, не глядя на меня. – Бери, если хочешь. Я не кладу. Перебивает вкус.

Я встала, подошла к буфету и нашла ту самую жестяную банку из-под леденцов, в которой она всегда хранила сахар. Открыв её, я увидела, что сахар слежался в один твёрдый, почти каменный ком, покрытый сверху тонкой корочкой. Я попыталась раскрошить его ложкой, но безуспешно – комок лишь с глухим стуком отскакивал от металла.

– Давно не открывала, – прокомментировала она, наблюдая за моими бесплодными попытками. Её голос был спокоен. – Чай и без сахара неплох. Научишься чувствовать настоящий вкус.

Я оставила попытки, с чувством лёгкого раздражения вернулась к столу и налила себе чаю из заварочного чайника. Напиток был тёмным, почти чёрным, густым и горьковатым. Таким, каким она всегда его заваривала. «Чай должен быть как жизнь – крепким, без прикрас, чтобы не обманываться», – говорила она мне когда-то. Я сделала глоток. Горечь разлилась по языку.

Мы сидели и пили чай. Молча. Звук наших глотков, мерное тиканье старых настенных часов с маятником и завывание ветра, бьющего в оконные рамы, – вот и вся симфония, сопровождавшая наше воссоединение. За окном уже совсем стемнело, и в тёмных стёклах отражалась наша с ней силуэты – две неподвижные фигуры, разделённые столом и годами невысказанного.

– Соседка Валентина, когда звонила, говорила, тебя в больницу возили, – наконец произнесла я, не в силах больше выносить эту тишину, эту тягостную паузу, длившуюся, казалось, вечность. Мои слова прозвучали громче, чем я предполагала, нарушив привычный уклад кухни.

Ирена отпила небольшой глоток чая, прежде чем ответить, как бы взвешивая слова. – Возили. Месяц назад. Прокапали. Сделали снимки. – Она махнула рукой в сторону подоконника со склянками. – Теперь вот таблетки пью. Курс. Ничего особенного. Возрастное.

– Что именно… что говорят врачи? – настаивала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. – Что за болезнь?

Она посмотрела на меня поверх края своей кружки. Её взгляд был прямым, ясным, но в глубине глаз таилась усталость, которую она не могла или не хотела скрыть. – Сердце, – сказала она коротко. – Старое, уставшее. Сказали, надо беречься. Меньше работать, больше отдыхать, волнений избегать. – В её голосе прозвучала едва уловимая, сухая ирония. Отдых и отсутствие волнений были для неё понятиями из другой, незнакомой жизни.

– Мама, – начала я, и это слово снова показалось мне чужим. – Может, стоит поехать в город, к специалистам? Я могу договориться, найти хороших врачей, оплатить…

– Не надо, – она резко, почти грубо перебила меня. Её брови слегка сдвинулись. – Здесь у меня свой врач, Фёдор Иванович. Человек хороший, знающий. Всё необходимое есть. Лекарства выписывает, процедуры. – Она отпила ещё чаю и добавила, и её голос вновь стал ровным и бесстрастным: – Я справляюсь.

Эти слова – «я справляюсь» – были её жизненным девизом, её кредо, её щитом и её проклятием одновременно. Она справлялась одна, когда отец ушёл от нас, когда денег не хватало до зарплаты, когда крыша протекала, а зима была лютой. Она справлялась, когда я болела, когда плакала из-за мальчиков, когда уезжала. Она всегда справлялась. Одна. И теперь, когда её собственное тело предавало её, когда сердце, этот неутомимый мотор, давал сбой, она всё ещё пыталась справляться. Одна. Без посторонней помощи. Без моей помощи.

Я хотела сказать что-то, возразить, настаивать, привести доводы, но слова застряли в горле, словно комок того самого окаменевшего сахара. Я видела в её глазах то самое знакомое, несгибаемое упрямство, ту самую стену, которую мне никогда не удавалось пробить ни слезами, ни криками, ни уговорами. «Самые прочные стены строятся не из камня и не из дерева, – с горечью подумала я. – Их возводят из молчания и гордости, и разобрать их можно только своими руками, да и то не всегда».

Мы допили чай в тишине, которая снова опустилась между нами, густая и непробиваемая. Затем она встала, взяла мою кружку и свою, отнесла к раковине и сполоснула их. Вода зашумела, нарушая тишину.

– Комната твоя как была, так и есть, – сказала она, вытирая руки о фартук. – Постельное бельё свежее, наволочки чистые. Можешь идти, располагайся. Завтра с утра дрова нужно будет поколоть, печь протопить.

Я просто кивнула, встала и вышла из кухни, оставив её одну с её болезнью, её упрямством и её молчанием. Я пошла по тёмному коридору в свою старую комнату, чувствуя себя не дочерью, вернувшейся в родной дом, а незваным гостем, случайным путником, нарушившим чей-то давно и твёрдо установленный порядок. Воздух в коридоре пах пылью и старыми книгами. «Мы возвращаемся в места своего детства не для того, чтобы найти там утешение, – пронеслось у меня в голове. – Мы возвращаемся, чтобы встретиться с призраками, которых сами же и создали».