Читать книгу Шхеры - - Страница 7

Первый луч солнца, бледный и жидкий, словно разбавленное молоко, пробился сквозь слой пыли на оконном стеклу, разрезая полумрак комнаты ровной золотистой полосой, в которой закружились мириады пылинок, похожих на танцующие снежинки. Я проснулась от звука, которого не слышала много лет – мерного, ритмичного, почти медитативного скрежета каменных жерновов. Этот звук был таким же неотъемлемым атрибутом моего детства в Раковой щели, как вечный шум прибоя за окном или пронзительные крики чаек. Ирена молола муку для утреннего хлеба.

Я лежала неподвижно, прислушиваясь к этой древней музыке, пытаясь уловить знакомый с детства ритм. Скрип-скрип, короткая пауза. Скрип-скрип, снова пауза. Движения были неторопливыми, выверенными до автоматизма, как дыхание спящего великана. Воздух в комнате был спёртым и густым, пах старым деревом, воском и пылью, но сквозь эти знакомые ароматы уже явственно проступал новый, чужеродный – сладковатый и терпкий запах лекарственных трав и микстур, который, казалось, уже успел въесться в самые стены этого дома за последние месяцы.

Наконец, с неохотой, я заставила себя подняться. Деревянный пол был холодным, и ледяная поверхность неприятно холодила босые ступни. Я накинула на плечи старый шерстяной халат, оставшийся здесь ещё с прошлых времён, и вышла в коридор. Звук жерновов становился громче, к нему теперь присоединились другие, составлявшие утреннюю симфонию этого дома – потрескивание берёзовых поленьев в печи, шипение раскалённого чугуна на плите, размеренные, твёрдые шаги Ирены по половицам кухни.

Я остановилась в дверном проёме, наблюдая за ней, затаив дыхание. Она стояла спиной ко мне у массивной каменной печи, ее невысокая, но крепкая фигура в простом тёмном платье и белом фартуке казалась неотъемлемой, органичной частью этого утреннего ритуала, существовавшего здесь десятилетиями. Движения ее рук были экономными и точными, без единого лишнего жеста, выверенными годами практики и необходимости. Она аккуратно пересыпала свежесмолотую муку в глубокое деревянное корыто, добавила туда же густую, пузырящуюся закваску из глиняного горшочка, что стоял на подоконнике между банками с лекарствами, и начала замешивать тесто. Мускулы на ее загорелых предплечьях плавно напрягались и расслаблялись, и я видела, как сухожилия резко вырисовываются под кожей, покрытой тонкой, но уже заметной паутиной морщин.

«Она превратила всю свою жизнь в бесконечную последовательность ритуалов, – пронеслось у меня в голове. – Где каждое действие, каждый жест имеет свой строгий вес и неоспоримое значение, а слово – лишь пустой звук, бесполезно нарушающий стройную, веками складывавшуюся симфонию быта».

Она, казалось, почувствовала мой взгляд, спиной ко мне, и на мгновение замерла, ловко вымешивая упругое, послушное тесто, которое издавало тихий, влажный шлепок. Не оборачиваясь, она произнесла своим ровным, без интонаций голосом, который, однако, был прекрасно слышен даже под скрежет жерновов:

– Вода в рукомойнике сегодняшняя, из родника. Чайник на печи уже подходит.

Я молча подошла к жестяному рукомойнику, висевшему в углу кухни на железном крюке, и повернула краник. Ледяная, кристально чистая вода с силой хлынула в оцинкованный таз, разбрызгиваясь мелкими каплями. Я умылась, и резкий холод обжёг кожу лица, мгновенно прогоняя последние остатки сна. Я вытерлась грубым, но мягким от многочисленных стирок льняным полотенцем, от которого пахло морозом, свежестью и крапивой.

На кухонном столе, застеленном простой клеёнкой с выцветшим геометрическим узором, уже стояли две жестяные кружки без единого узора, жестяной же закопчённый чайник и небольшая глиняная миска с густым, тёмным мёдом. Не было ни накрахмаленной скатерти, ни вышитых салфеток, ни лишних, декоративных предметы. Все здесь подчинялось единственному принципу – суровой, аскетичной необходимости.

Ирена тем временем поставила в жаркую печь чугунную сковороду с толстым слоем только что раскатанного теста. Через несколько минут по кухне пополз дразнящий, знакомый до слез, до щемящей боли в сердце запах жареной лепёшки – тот самый, что будил меня по утрам все мои детские годы.

– Садись, – сказала она, наконец поворачиваясь ко мне. Её лицо, обрамленное седыми, туго закрученными в узел волосами, было спокойным и невозмутимым, лишь на высоком лбу блестели мелкие капельки пота от жара печи. – Хлеб будет готов через полчаса, не меньше. А пока – с лепёшкой разговейся.

Она ловко, прихваткой, вынула из печи золотистый, пузырящийся круг, разрезала его пополам заточенным ножом и положила одну половину ко мне в тарелку. Лепёшка дымилась, издавая соблазнительный, хрустящий звук.

Мы ели молча, погруженные в свои мысли. Лепёшка была простой, почти пресной, но на удивление вкусной и сытной – такой, какой я помнила ее с самого детства. Ирена ела медленно, с какой-то почти монашеской сосредоточенностью, тщательно пережёвывая каждый кусок, обмакивая его иногда в мёд. Её глаза были опущены на тарелку, но я всем существом чувствовала, что она осознает моё присутствие здесь, за этим столом, с точностью до миллиметра, до каждого моего вздоха.

– После завтрака, – произнесла она, наконец, прерывая молчание, но не поднимая глаз, – нужно проверить, не порвало ли сеть на западном плече после вчерашнего ветра с моря. И капусту, что вчера рубили, нужно посолить, сложить в бочку. Все уже приготовлено.

Я просто кивнула, прекрасно понимая, что это не предложение и не просьба, а утверждённый, не подлежащий обсуждению план действий на ближайшие часы. Её слова, как и всегда, были лишены какой бы то ни было эмоциональной окраски – лишь сухая констатация фактов и чёткие, ясные указания к работе. «В ее выстроенном, строгом мире чувства и эмоции были такой же непозволительной роскошью, как лишняя щепотка соли в хлебе», – с грустью подумала я.

Когда мы допили свой крепкий, горьковатый чай, она беззвучно встала из-за стола и подошла к единственному на кухне окну, выходящему на залив. За свинцовым, покрытым мелкими царапинами стеклом медленно разворачивался новый, пасмурный день. Небо было сплошь затянуто облаками цвета мокрого асфальта, море казалось тяжёлым и маслянистым, и только на самом восточном горизонте тонкая, едва заметная полоска света робко обещала, что солнце все же попытается сегодня пробиться сквозь толщу туч.

– К вечеру шторм, – произнесла она, глядя на горизонт опытным, зорким взглядом человека, который читает погоду по оттенкам воды и форме облаков лучше любой самой точной метеосводки. – Надо успеть до дождя все сделать.

Она повернулась от окна и впервые за это утро посмотрела на меня прямо, пристально. Её пронзительные серые глаза, цвета морской воды перед грозой, изучали моё лицо.

– Ты помнишь, как капусту солить, чтобы не закисла? – спросила она. В ее ровном голосе не было ни надежды, ни сомнения, ни раздражения. Простой, деловой вопрос.

– Нет, – честно призналась я, чувствуя странный стыд за своё неведение. – Не помню. Совсем.

Она медленно кивнула, как будто этот ответ был для неё абсолютно ожидаем.

– Ничего. Научу, – коротко сказала она, и, сняв фартук, повесив его на гвоздь у печи, твёрдыми шагами направилась к выходу, чтобы проверить свои сети. Её невысокая, но прямая фигура в дверном проёме на мгновение полностью заслонила собою бледное утреннее солнце, и я подумала, что, возможно, это утро быта, эта последовательность простых действий – не просто рутина. Возможно, это ее единственный способ говорить. Молчаливый, упрямый, сложный, но единственно возможный для неё язык, на котором она безуспешно пыталась до меня достучаться все эти долгие годы. «Быт – это язык, на котором молчание обретает вес и смысл», – прошептала я про себя, вставая, чтобы помыть посуду.