Читать книгу Падение белого короля - - Страница 4

Смех был сухим, как треск ломающейся ветки в мёртвом лесу. Он вырвался из горла Артёма непроизвольно, одним сиплым толчком, и застрял в спертом воздухе комнаты для допросов. Семён Маркович, адвокат с лицом побитого молью портфеля, вздрогнул и посмотрел на него с профессиональным сочувствием, которое было хуже откровенного презрения. Он видел этот смех раньше. Смех человека, чей мозг, столкнувшись с реальностью, несовместимой с жизнью, выполнил аварийное отключение всех систем.

Артём смотрел на свои руки, лежащие на испещрённом царапинами столе. Дорогие часы исчезли ещё при оформлении. Остались только белые, ухоженные ладони с длинными пальцами. Пальцами, которые могли набрать тысячу строк безупречного кода за час, но сейчас не могли даже сжаться в кулак. Его тело ещё было здесь, в этой коробке из грязно-бежевых стен, но сам он выпал из него, провалился куда-то в гулкую пустоту между ударами сердца. Вадим. Ключевой свидетель. Это было не предательство. Это была полная, тотальная аннигиляция. Его не просто вычеркнули из уравнения. Его самого, всю его жизнь, использовали в качестве неизвестной переменной, чтобы решить чужую задачу.

Первая ночь в камере была похожа на погружение в холодную, грязную воду. Его втолкнули в тесное, перенаселённое пространство, пахнущее хлоркой, немытыми телами, дешёвым табаком и безысходностью. Этот запах, плотный и многослойный, въелся в него мгновенно, заполнил лёгкие, пропитал одежду и, казалось, саму кожу. Он больше никогда от него не избавится.

Его костюм от Zegna, ещё утром бывший его бронёй, здесь выглядел нелепым театральным реквизитом. Четверо пар глаз – мутных, колючих, пустых – лениво ощупали его с ног до головы. Он стоял посреди камеры, как экспонат под стеклом, а его мозг, по инерции, продолжал анализировать. Два яруса нар. Тусклая лампочка в металлической сетке под потолком. Дыра в полу, огороженная щербатой бетонной перегородкой – «дальняк». Стол, прикрученный к полу. Он классифицировал объекты, пытаясь навести порядок в этом хаосе, но порядок не наводился. Это была чужая система, с неизвестной ему архитектурой.

«Новенький, – прохрипел кто-то с верхней шконки, не меняя позы. – С воли, что ли? Фраерок?»

Артём промолчал. Любой ответ здесь был бы неверным. Его учили вести переговоры, убеждать инвесторов, давить на конкурентов. Его не учили говорить с людьми, для которых вся жизнь – это игра с нулевой суммой.

Он выбрал свободное место на нижних нарах, стараясь ни к чему не прикасаться, и сел. Пружины под тонким, комковатым матрасом протестующе скрипнули. Он сидел прямо, как на совещании, и смотрел перед собой, в серую, испещрённую нецензурными надписями стену. Он пытался думать. Просчитывать ходы. Но шахматная доска исчезла. Фигур больше не было. Была только эта клетка, четыре на шесть шагов, и её непреложные, животные законы.

Первые дни слились в один тягучий, серый сон. Ранний подъём под лязг металла, от которого сжималось всё внутри. «Баланда» – мутная, тёплая жижа с запахом варёной капусты, которую он не мог заставить себя есть. Прогулка в каменном мешке под открытым небом, где такой же серый, как и всё вокруг, клочок неба был затянут ржавой сеткой. Он ходил по кругу, как заведённый, и его мозг, лишённый привычной пищи – информации, данных, задач – начал пожирать сам себя. Он снова и снова прокручивал в голове последний разговор с Вадимом, каждое его слово, каждую улыбку, пытаясь найти тот самый момент, тот ключевой байт, где система дала сбой. Но всё было безупречно. Вадим сыграл свою роль идеально. Он не был оруженосцем. Он был гроссмейстером, который много лет притворялся пешкой.

Он похудел. Осунулся. На лице проступили резкие скулы, а под глазами залегли тени, похожие на кровоподтёки. Его статус, его миллионы, его интеллект – всё, что составляло его идентичность во внешнем мире, здесь превратилось в пыль. Он был просто телом. Единицей учёта. «Следственным». Его больше не звали Артём Игоревич. Его звали по фамилии, и то не всегда.

Через неделю его перевели в другую камеру, двухместную. «Спецблок». Видимо, Семён Маркович всё же чего-то стоил. Его соседом оказался пожилой, тихий человек по фамилии Гришин, бывший бухгалтер какого-то треста, попавшийся на махинациях. Гришин научил его основам тюремного быта: как правильно заваривать чифир, как не смотреть в глаза конвоирам, как отличить звук открывающейся «кормушки» от звука ключа в замке. Он говорил об этом спокойно, буднично, как о правилах корпоративного этикета. Артём слушал и молча впитывал. Его аналитический ум переключился с бизнес-стратегий на тактики выживания. Он учился спать под неусыпным светом лампочки. Он учился не вздрагивать от каждого крика в коридоре. Он учился быть незаметным. Превращаться в часть серой стены.

Семён Маркович появлялся раз в несколько дней, принося с собой запах воли – запах морозного воздуха, табака и дешёвого одеколона. Он приносил и новости, каждая из которых была очередным ударом молота по остаткам его старого мира.

«Счета арестованы. Все, – сообщил он во время второго визита, равнодушно листая бумаги. – И личные, и корпоративные. До копейки. Имущество тоже. Квартира, машина, загородный дом. На всё наложен арест в рамках обеспечения иска».

Артём слушал молча. Это было логично. Предсказуемо. Он кивнул.

В следующий раз адвокат выглядел ещё более усталым. «Ваш бывший партнёр, Орлов, избран новым генеральным директором «Nexus Dynamics» единогласным решением экстренного совета директоров. Сделка с «Horizons» приостановлена, но, по моей информации, они ведут переговоры о новых условиях. Более выгодных для Орлова, разумеется».

Артём сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он представил Вадима в своём кабинете. В своём кресле. Его крепость не просто пала. Её захватили и подняли над ней чужой флаг.

Самый страшный удар Семён Маркович нанёс на третьей неделе. Он долго мялся, подбирая слова, что было на него не похоже.

«Тут ещё одно дело… личного характера. Ваша невеста, Ксения Андреевна Волкова, подала гражданский иск. О разделе совместно нажитого имущества».

Артём поднял на него глаза. «Мы не были женаты».

«Были в гражданском браке, как она утверждает, – вздохнул адвокат. – У неё хорошие юристы. Они требуют половину всего, что было приобретено за последние два года. Картины, антиквариат… автомобиль, который на неё оформлен, она, разумеется, считает своим. И… э-э-э… помолвочное кольцо. Она рассматривает его как залог несостоявшейся сделки и отказывается возвращать».

Артём снова рассмеялся. Тем же сухим, мёртвым смехом. Конечно. Ксения тоже была игроком. Она просто поняла, что поставила не на ту фигуру, и теперь пыталась компенсировать убытки. Всё логично. Ничего личного, просто бизнес.

«Передайте ей, что она может забрать всё, – сказал он ровным голосом. – Мне ничего не нужно».

Он думал, что достиг дна. Но дна не было. Было только бесконечное падение. Его личность распадалась на фрагменты. Ночами ему снились кошмары: не тюрьма, нет. Ему снились его прежняя жизнь, совещания, небоскрёбы, лицо Ксении. Но во сне всё было искажено, как в кривом зеркале. Графики на презентациях превращались в тюремные решётки, а Ксения смотрела на него глазами Вадима. Он просыпался в холодном поту, и ему требовалось несколько секунд, чтобы понять, где он. И каждый раз реальность оказывалась страшнее сна.

А потом, в конце четвёртой недели, когда он уже почти смирился с тем, что это серое небытие и есть его будущее на ближайшие годы, Семён Маркович пришёл с неожиданной новостью.

«Есть вариант, – сказал он, избегая смотреть Артёму в глаза. – Неожиданный. Следствие предлагает сделку. Полное признание вины, деятельное раскаяние, особый порядок рассмотрения дела. Взамен – условный срок. Три года условно с испытательным сроком пять лет».

Артём смотрел на него, не веря. Это было невозможно. С его статьёй, с такой суммой ущерба… Условный срок был фантастикой.

«Почему?» – только и смог выговорить он.

Адвокат пожал плечами. «Могу только предполагать. Резонанс у дела большой, но не тот, что им нужен. Орлов дал все нужные показания, активы арестованы, компания работает. Вы им больше не интересны. Вы – отработанный материал. Держать вас здесь, возиться с долгим, шумным процессом – лишние хлопоты. Они получили всё, что хотели. Им проще выкинуть вас на улицу, нищим и сломленным, чем кормить за казённый счёт. Ваше полное уничтожение – и есть их главная победа. Они не просто сажают вас в тюрьму, они стирают вас из жизни. Это куда более показательная порка».

Признать вину. Признать, что украл три миллиарда. Поставить подпись под собственным приговором, под историей, написанной Вадимом. Это было последним унижением. Но альтернативой были годы в лагере, которые он мог и не пережить.

«Я согласен», – сказал он, и эти два слова показались ему тяжелее всего, что он произносил в жизни.

День освобождения не был похож на праздник. Он был похож на ампутацию. Его провели по тем же гулким коридорам, но в обратном направлении. Скрип замков уже не вызывал страха, только глухую апатию. Ему вернули его вещи. Костюм висел на нём, как на вешалке. Он переоделся из тюремной робы в свою старую кожу, но она больше не была его. Она стала чужой.

Последняя тяжёлая металлическая дверь со скрежетом отъехала в сторону. Удар. Не физический. Удар света, звука, воздуха. После недель, проведённых в сером, приглушённом мире, реальность обрушилась на него, как лавина. Яркое, холодное солнце слепило глаза. Рёв машин оглушал. Десятки лиц, спешащих, живых, равнодушных. Свобода пахла выхлопными газами и морозом. Она была огромной, пугающей, враждебной.

Он стоял на крыльце следственного изолятора, щурясь от света. Никто его не встречал. Он был один. В кармане лежали паспорт и несколько тысяч рублей, которые были при нём в день ареста. Телефон был мёртв.

Он поймал такси, назвав адрес своего пентхауса. Старая привычка. Инстинкт. Таксист бросал на него косые взгляды в зеркало заднего вида. Наверное, от него всё ещё пахло тюрьмой.

Его дом встретил его тишиной. Он поднялся на свой этаж. Дверь. Его дверь, обитая тёмной кожей. И на ней – белая бумажка, перечёркнутая жирной красной полосой, и капля сургуча с нечётким оттиском. «Опечатано. ГСУ СК РФ».

Он тупо смотрел на эту печать. Официальное свидетельство того, что он больше не имеет дома. Он протянул руку и коснулся пальцами сургуча. Тот был холодным и твёрдым. Он нажал сильнее. Потом ещё. Сургуч не поддавался. Он ударил по двери кулаком. Один раз. Второй. Третий. Боль в костяшках была чем-то настоящим, живым, и он вцепился в это ощущение, как утопающий в соломинку. Он бил, пока из глаз не брызнули слёзы – первые за всю его жизнь. Злые, горячие, беспомощные.

Он спустился вниз, шатаясь. Консьерж, который раньше вскакивал при его появлении, сделал вид, что не замечает его, уткнувшись в журнал.

Нужно было найти Ксению. Не для того, чтобы что-то вернуть. Чтобы увидеть. Понять. Поставить точку. Он не знал её номера наизусть, но помнил адрес. Он снова поймал такси, отдав ему почти все оставшиеся деньги.

Он позвонил в домофон. Ответил её голос, ровный и холодный, как всегда. «Кто?»

«Это я. Артём».

Пауза. Долгая, звенящая. Он слышал, как она дышит.

«Поднимайся», – наконец сказала она.

Она ждала его у приоткрытой двери. Идеально уложенные волосы, лёгкий макияж, кашемировый домашний костюм. Она не выглядела расстроенной или подавленной. Она выглядела… отдохнувшей.

Он вошёл в квартиру. И замер. Квартира была почти пустой. Исчезли картины, которые он ей дарил. Исчезла антикварная консоль. Исчезла плазменная панель во всю стену. Осталась только встроенная мебель и звенящая пустота.

«Решила сделать ремонт», – она проследила за его взглядом, и в её голосе не было ни капли смущения.

«Ясно, – он обвёл взглядом голые стены. – Ты быстро».

«Я всегда была быстрой, ты же знаешь, – она прошла на кухню. Он пошёл за ней. – Кофе?»

«Нет».

Она налила себе воды. Её движения были плавными, отточенными. Она не смотрела на него.

«Зачем ты пришёл, Артём?» – спросила она, сделав маленький глоток.

«Хотел посмотреть тебе в глаза».

Она наконец подняла на него взгляд. Её глаза были прозрачными, как лёд. В них не было ни жалости, ни злости, ни любви. Ничего. Абсолютный ноль по Кельвину.

«Посмотрел? – она поставила стакан. – Я не буду извиняться или что-то объяснять. Ты играл в большую игру и проиграл. Катастрофически. Я свой выбор сделала. Я ставлю на победителей».

«На Вадима?» – вопрос сорвался сам собой.

Она едва заметно улыбнулась уголком губ. «Вадим умеет добиваться своего. Он оказался умнее, чем ты думал. Чем мы все думали. Он предложил мне будущее. А что можешь предложить ты? Условный срок и долги на три миллиарда? Это был плохой проект, Артём. Я выхожу из него с минимальными потерями».

Его собственная лексика. Его цинизм. Она всё впитала. Она была его идеальным отражением, и теперь это отражение жило своей жизнью.

«Ты была частью всего этого, – сказал он глухо. – Ты знала».

«Я знала, что ты строишь империю. И хотела быть в ней королевой. Но ты не удержал корону, – она пожала плечами. – Вадим предложил мне другую. Больше и надёжнее. Это всё. Разговор окончен. Мой адвокат свяжется с твоим по поводу оставшихся формальностей».

Она повернулась, чтобы уйти.

«Ксения».

Она остановилась, не оборачиваясь.

«Просто скажи, – его голос был едва слышен. – Хоть что-то было настоящим?»

Она молчала несколько секунд. Потом, так и не повернувшись, бросила через плечо: «Настоящим был твой потенциал. Ты его не оправдал. Прощай, Артём. И постарайся не попадаться мне на глаза. Мой новый статус не предполагает общения с уголовниками».

Дверь за ней закрылась, оставив его одного в пустой квартире, в пустой жизни.

Он вышел на улицу. Небо, чистое и холодное утром, затянуло серыми, тяжёлыми тучами. Пошёл мелкий, ледяной дождь. Он не чувствовал холода. Он шёл, не разбирая дороги, по мокрому, блестящему асфальту. Люди с зонтами обтекали его, как неподвижный камень в реке.

Он остановился у витрины какого-то магазина. В тёмном стекле, по которому стекали струйки дождя, он увидел своё отражение. Худой, измождённый человек в дорогом, но помятом костюме, с провалившимися глазами, в которых не было ничего, кроме серого пепла. Он смотрел на этого незнакомца несколько секунд, пытаясь найти в нём хоть одну знакомую черту. Не нашёл. Тот, кем он был – Артём Корнеев, король московского олимпа – умер там, в кабинете следователя. А этот… этот был никем. Призраком в мокром городе.

Дождь усилился. Артём поднял воротник пиджака. В кармане нащупал несколько последних скомканных купюр. Этого хватит на ночлежку. Или на бутылку самой дешёвой водки. Он ещё не решил. Он стоял под дождём, один во всём мире, и впервые в жизни не знал, какой сделать следующий ход. Он был на нулевом этаже. И единственный путь отсюда вёл только вниз.