Читать книгу Наследие Аркхарон. Метка Изгоя - - Страница 6

«Каждая необузданная эмоция – это щепка, которую ты бросаешь в костёр своей сущности. Позволишь ему разгореться – сожжёшь не только себя, но и всех, кто рядом»

Из поучений Марены

После рождения девочки прошло 6 лет, и за это время имя, данное ей при рождении, – Элира, что на древнем языке демонов означало «искру» или «огненный свет», – обрело свой особый смысл. Фолиан и Иона видели в этом имени пророчество, они надеялись, что дочь возгорится яркой звездой, а её жизнь будет подобна ровному и мощному пламени. Но судьба, увы, редко считается с надеждами родителей. Великая жертва бабушки Марены набросила на истинную природу Элиры плотную пелену иллюзий, но погасить внутреннее пламя полностью была не в силах даже она. Оно тлело в глубине души девочки, и с каждым годом прорывалось наружу всё настойчивее. Одним из таких прорывов стала история с кашей.

– Сейчас будем кушать, моё золотце, – пролепетала Иона нежным, поющим голосом, ставя на стол тарелку с нектаровой кашицей из ферментированных цветов, пахнувшей мёдом и пыльцой. Блюдо было традиционным для юных демонов Клана Мнемархон, должно было укреплять связь с памятью предков. Иона направилась в комнату дочери, где та обычно копошилась с тряпичными куклами.

– Ну что, пош… – её голос оборвался. Сердце матери сжалось, пропустив удар. Стул у кухонного стола был пуст. Знакомый, липкий ужас пробежал по её спине.

– Де-девочка моя, ты где? – голос сорвался на шёпот.

И тогда она увидела. Не движение, а скорее смещение теней в углу комнаты. Воздух дрогнул, и образ Элиры проступил из самой темноты, словно её выткали из мрака. Она сидела на полу, поджав ноги.

– Мам, ну я не люблю эту кашу! – скривилась Элира. Её нос сморщился от отвращения. Она даже не касалась тарелки, лишь смотрела на неё с немым вызовом.

– Как же ты меня напугала! – вырвалось у Ионы. Она сделала шаг вперёд, лицо было напряжённой маской, под которой бушевала паника. Постоянные страхи не стихали – они лишь глубже въелись в душу, становясь её частью.

– Мы же с тобой договорились! Дыши, дочка, дыши глубоко, как бабушка учила! Успокойся! Последние слова она произнесла с отчаянной мольбой.

– Не буду! – закричала Элира в ответ, и её детский гнев, жаркий и неконтролируемый, вырвался наружу. Она не хотела успокаиваться. Она хотела, чтобы противная каша исчезла. Тарелка на столе дёрнулась, подпрыгнула, как живая, и зависла в воздухе на уровне маминых глаз. Вокруг неё задрожал воздух, исказив очертания. Затем тарелка бесшумно испарилась.

Громкий лязг из раковины заставил Иону вздрогнуть. Там, среди посуды, лежало то, что от неё осталось: мелкие, почти в пыль, осколки, смешанные с липкой кашей.

Элира вжалась в стену, глаза, огромные от страха перед собственной дерзостью и маминой реакцией, наполнились слезами.

– Ма-ма… что со мной не так? Почему я так могу? – всхлипнула она.

– Тише, тише, солнышко моё, – Иона рухнула перед ней на колени, обхватывая дрожащими руками, прижимая к себе так крепко, будто хотела вобрать обратно ту опасную силу, что кипела в дочери. – С тобой всё так, ты просто… особенная. Но твоя сила – она опасна. Ты должна держать её в узде. Всегда. Пожалуйста, успокойся…

Её голос дрожал, а пальцы впивались в плечи девочки.

Дверь в кухню скрипнула. На пороге, опираясь на резной посох, стояла Марена. Её лицо, изборождённое новыми морщинами, которые подарил тот самый обряд, было непроницаемо. Но глаза, стальные и всевидящие, видели всё: испуганную невестку, разбитую посуду в раковине и внучку, из которой буквально сочился неукрощённый мрак.

– Иона, иди, приготовь чай из успокоительных кореньев, – голос старухи прозвучал ровно, без упрёка, но с непререкаемым авторитетом. – А ты, девочка, пойдёшь со мной. Урок контроля сегодня только начинается.

Подвал был не просто комнатой. Это было каменное чрево дома. Пахло остывшим пеплом, сушёными травами и вековой пылью. Единственная свеча, вмурованная в массивный подсвечник, отбрасывала на стены гигантские, пляшущие тени. В этом месте они казались куда реальнее, чем предметы, их отбрасывавшие.

Марена не смотрела на Элиру. Она смотрела на пламя.

– Сила, что в тебе, не есть ты, дитя, – её голос сливался с шёпотом огня. – Она – дикий зверь, посаженный в тебя на цепь. Твой гнев, твой страх, твоя радость – они ослабляют звенья этой цепи. Сегодня ты чуть не выпустила его погулять. Мы не можем этого допустить.

– Я не хотела… Она сама… – прошептала Элира.

– «Само» ничего не происходит.

Марена повернулась к ней, и в её глазах горел тот же холодный огонь, что и в свече.

– Всё начинается здесь.

Костлявый палец ткнул Элиру в лоб.

– И здесь.

Ладонь легла на её грудь, где сердце билось, как пойманная птица.

– Ты должна поймать миг между искрой и пожаром. И сделать выбор. Не поддаться.

– Какой выбор? – прошептала Элира.

– Не поддаться. Не позволить эмоции стать ключом, который отопрёт дверь. Сегодня мы будем учиться просто дышать и наблюдать.

Марена зажгла вторую свечу, поменьше, и протянула её Элире.

– Держи. Сосредоточься на пламени. Пусть твои мысли станут тихой водой. Не пытайся его изменить. Просто смотри.

Элира взяла подсвечник. Она зажмурилась, изо всех сил стараясь представить спокойное озеро, тихий сад. Но чем упорнее она гнала прочь страх, тем навязчивее в голове вертелись образы: испуганное лицо матери, липкая пыль на дне раковины. Она чувствовала, как в груди пробуждается знакомое тепло – дикое, живое, откликаясь на её панику.

– Я не могу! – выдохнула она, и её отчаяние стало той самой искрой.

Пламя на её свече не просто заколыхалось. Оно взметнулось вверх, вытянулось в тонкий, яростный язык огня высотой в локоть, осветив подвал ослепительным белым светом. Жар опалил ей челку. Одновременно тени на стенах вздыбились, сгустились в нечто угрожающее и бесформенное.

Вместо испуга Элирой овладел внезапный восторг. Это было красиво! Мощно! Это была она!

– Гаси! – прозвучал стальной голос Марены, не допускающий возражений. Элира судорожно дыхнула на свечу, пытаясь затушить её, как обычную свечку на праздничном пироге. Но её выдох, заряженный остатками вышедшей из-под контроля силы, лишь подхлестнул огонь. Пламя рванулось к потолку, и на мгновение Элире почудилось, что оно обрело форму яростной птицы.

Марена не стала ничего говорить. Она просто резко, точным движением, накрыла пламя ладонями. Раздалось короткое шипение, и в подвале снова воцарился полумрак, пахнувший палёным воском и стыдом.

Элира замерла, глотая слёзы. Её руки пусто тряслись.

– Подавление силой – это не контроль, – спокойно сказала Марена, разжимая ладони. – Это борьба. А в борьбе всегда есть проигравший. Сегодня это была ты. Или эта несчастная свеча.

– У меня ничего не получается! – всхлипнула Элира, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. – Я не могу так!

– Никто и не может. С первого раза, – в голосе Марены впервые за вечер прозвучала неожиданная нота усталой теплоты. – Это не заклинание, которому можно научить. Это путь. Долгий и трудный. Ты сегодня сделала первый шаг: ты увидела врага в лицо. Ты почувствовала его вкус. Запомни его. Запомни этот вкус хаоса и потери себя. Чтобы в следующий раз узнать его и сделать иной выбор.

Следующие несколько дней прошли в напряжённой тишине. Элира старалась изо всех сил: ходила неслышными шагами, говорила шёпотом, подавляла любое слишком яркое чувство. Но чем усерднее она пыталась заточить себя в эти невидимые рамки, тем громче в ней звучал зов. Тоскливый, настойчивый, он был похож на песню, которую она слышала сквозь толщу воды, но не могла разобрать слов.

Однажды днём, когда Марена ненадолго отлучилась, Элира подошла к зарешеченному окну. За ним бушевала гроза. Дождь хлестал по стеклу, ветер гнул верхушки деревьев, заставляя их склоняться в диком, неистовом танце. И вдруг она почувствовала это – отзвук. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, а затем рванулосьнавстречу буре. Её собственная, скрытая буря.

Тёмная жила на её руке, обычно похожая на безобидную тень, на миг проступила ярче, став похожей на трещину в камне, из которой сочится багровый свет. Воздух в комнате загудел, заколебался. Тени под кроватью зашевелились, потянулись к ней, как щупальца. В ушах зазвенел тот самый зов – теперь он был оглушительным, зовущим присоединиться к хаосу, снести эти стены, эти решётки, выпустить на свободу то, что так отчаянно рвётся наружу.

Элира в ужасе отпрянула от окна, вжавшись спиной в холодную стену. Она судорожно сглотнула комок в горле и, зажмурившись, начала беззвучно шептать мантру, которой учила бабушка: «Я – камень. Я – тишина. Я – покой». Она повторяла это снова и снова, пока дрожь в коленях не утихла, а тени не отползли обратно, приняв свои обычные очертания.

Но когда она открыла глаза, то увидела, что горсть засохших цветов в вазе на столе почернела и рассыпалась в пыль.

Следующий урок в подвале был жёстче. Марена была безжалостна. Свеча в руках Элиры снова металась, то почти гаснув, то вырываясь ввысь. Каждая неудача встречалась ледяным молчанием. И тогда, когда отчаяние Элиры достигло пика, случилось это.

Свеча в руках Элиры взметнулась ослепительным столпом пламени. Вместо того чтобы гасить его, Марена резко схватила руку внучки и прижала её ладонь к своей собственной ключице, туда, где под иллюзией скрывался истинный знак.

Элира вскрикнула – не от ожога, а от шока. Сквозь тонкую ткань одежды она почувствовала жгучую, пульсирующую боль, будто прикоснулась к раскалённому металлу.

– Чувствуешь? – прошипела Марена, и её глаза были полны не гнева, а холодной, бездонной скорби. – Это боль, которую ты носишь в себе. Она всегда с тобой. Ты можешь пытаться её спрятать, как прячу я. Но ты не можешь её потушить. Твой контроль – это не просто умение. Это – наша единственная броня. Поняла меня? Если ты сорвёшься, первой сгорит не ты. Сгорю я. Потом твой отец. Твоя мать. Твой контроль – это цена нашей жизни.

Слова обрушились на Элиру тяжелее любого наказания. Вся её шестилетняя ярость, обида и страх разбились об эту простую, чудовищную истину. Её сила была не даром. Она была оружием, приставленным к виску самых близких. И её единственной задачей было никогда не нажать на курок.

Марена отпустила её руку. Элира молча смотрела на свою ладонь, на которой будто остался отпечаток бабушкиной боли.

– Теперь ты знаешь, – тихо сказала Марена. – Теперь твой выбор обрёл вес.

Годы строгого контроля превратили жизнь Элиры в золотую клетку, где каждое движение, каждая эмоция были под присмотром. Но чем прочнее становились стены, тем громче звучал зов извне. Зов её собственной, дикой, необузданной сути.