Читать книгу Птенчик - - Страница 4

Под вечер я лежала на животе, запустив пальцы в густую выжженную траву, которая росла вдоль забора. Ближе к земле, там, куда не попадали солнечные лучи, стебли белели, словно обглоданные кости. Сновали мокрицы в членистых доспехах, из-под сухого листа выползла сороконожка в поисках нового крова. Я снова бережно укрыла ее листом. Отсюда, из нашего сада на склоне холма, моря не видно, зато чувствуется его запах. Здесь растут пышными куртинами каллы и гортензии, с яблони сыплется мелкая кислая падалица, и никто не спрашивает, как я справляюсь с горем. Трогаю пальцем пустую раковину улитки, дую на нее, и она откатывается в сторону. В чисто прибранном доме, за плотно задернутыми шторами отец сейчас уныло тянет виски под унылые пластинки. Солнце еще жарит по-летнему, припекает шею и плечи, и пора бы уже вернуться в дом, приготовить отцу ужин, пока он сидит в полутемной гостиной и бормочет: «Бет, Бет, Бет». Принести ему говяжьей солонины с капелькой горчицы, как он любит, и картошки в мундире, и мороженого с персиками, с лужицей сиропа на дне тарелки. И пусть он называет меня умницей и говорит, как ему со мной повезло. А потом отдраить до блеска раковину на кухне, вычистить краны, в которых отражается мое лицо, искаженное, словно в кривом зеркале, выгладить кухонные полотенца с птицами, дворцами, географическими картами и, сложив их квадратиками, убрать на полку – но это не сейчас. А пока что можно еще полежать в траве, среди пустых раковин, прошлогодних листьев и безудержного стрекота цикад. Трава сухая, невесомая.

В виске стрельнуло. Я приподнялась, села на пятки, стараясь не потерять равновесие. Все хорошо, хорошо. Наверное, солнце всему виной? Голова гудит, во рту привкус жженого сахара… нет, ни при чем тут солнце, это организм в очередной раз готов меня подвести. Выходит, я не переросла? И от таблеток никакой пользы? Глянула на свои руки – как чужие, и сад тоже чужой, и каллы парят надо мной желтоклювыми птицами, и небо в дымке, точно затянуто пленкой, и мамин голос, пусть быть того не может: Я дома. И вот он, приступ, обрушился на меня сквозь нагретый воздух, пригвоздил к земле.

Очнулась я на диване, лицом к спинке с пуговками, заморгала, и мало-помалу синие, голубые и белые нити слились в знакомый рисунок: девушка на качелях – старомодное платье с оборками, осиная талия, крохотные ножки в туфельках. Ленты развеваются на ветру. Купидоны, бабочки.

Я потерла шишку на виске.

– Бедная ты моя, – вздохнул отец.

– Я была в саду, – вспомнила я. – Или нет?

– Все с тобой в порядке, все хорошо, – заверил он.

– Так почему я здесь?

– Я тебя сюда перенес. На, попей.

– Ничего не помню.

Я глотнула воды и ощутила на языке привкус крови.

Однажды в детстве я спрятала во рту монетку, чтоб не отобрали, – вот что напомнил вкус.

– Я думала, таблетки меня вылечили, – вздохнула я. – Думала, переросла.

– Сходим опять к доктору Котари. Что-нибудь да подберем, путем проб и ошибок.

– Как это?

– Может, придется снова таблетки попить.

– Нет, от них у меня трясучка и во рту пересыхает. Может, подождем?

– Может быть, он другие пропишет – и все будет хорошо.

– Все же было хорошо. Я думала, мне таблетки уже не нужны.

– Прости, родная. – Он плеснул себе еще.

Я спросила сдавленным шепотом:

– А вдруг это случится в школе?

– Миссис Прайс за тобой присмотрит.

– Станут думать, что я урод какой-то.

– Миссис Прайс этого не допустит.

Я помолчала, потом спросила:

– Может, подождем?

Отец со вздохом кивнул.

– Но еще один приступ – и идем к доктору Котари. А то, чего доброго, упадешь и расшибешься. А это нельзя, ни в коем случае.

Остаток того дня помню смутно – зачастую после приступа целые часы выпадали из памяти, – но вот что запомнилось надолго: я смотрю «Лодку любви», положив голову отцу на колени. Под песню в начале капитан Стюбинг глядит в бинокль, бармен Айзек украшает фруктами бокал, а Джули, директор круиза, улыбается на фоне моста Харбор-Бридж в Сиднее, потому что собралась замуж за австралийца, чей акцент на австралийский совсем не похож, и потом он ее бросит у алтаря, потому что неизлечимо болен, а ее слишком сильно любит. А Вики, дочь капитана, со стрижкой точь-в-точь как у меня, стоит на палубе в матроске, и за ее спиной синеет океан. Вики живет на корабле и успела побывать и в Пуэрто-Вальярта, и в Акапулько, и в Масатлане – интересно, как это, жить сразу везде – и нигде?

– Где они? – спросила я.

– Что? – не понял отец.

– Где плывут, в какой они стране?

– Гм…

– А если в круизе кто-нибудь умрет? Что тогда?

– Это же «Лодка любви», здесь не умирают.

– А в жизни?

– Капитан имеет право хоронить людей в море, – объяснил отец. – Он может заключать браки и хоронить.

– Но в море не выроешь яму, – удивилась я. Не шевельнуться, вся отяжелела.

– Все равно говорят «хоронить».

Я знала, что Вики на самом деле намного старше; если смотреть титры в конце и вглядеться в мелкие римские цифры, то станет ясно, что в Новой Зеландии показывают давно прошедший сезон – мы отстали на годы.

Когда пассажиры поднимались на борт, отец ласково трепал меня за ухо, и мне казалось, будто в ухе шумит море.