Читать книгу Птенчик - - Страница 6

Мы с Эми выгуливали ее кокер-спаниеля на утесах над каменистым пляжем, туда мы ходили почти каждые выходные, чтобы Бонни набегалась вволю. Вдоль тропы росли чахлые колючие кусты, прибитые к земле жестокими ветрами, шуршали и подрагивали пушистые куртинки фенхеля. Бонни носилась в зарослях дикого льна, и продолговатые, похожие на клювики коробочки с семенами тряслись вовсю. Нам строго-настрого запрещали сходить с тропы, тем более приближаться к обрыву; он был высокий, а внизу плескалась вода с пятнами бурых водорослей. В этой части побережья еще с прежних времен сохранились орудийные площадки и сторожевые вышки – смотрели на залив в ожидании врага, который так и не пришел. Иногда мы туда забирались, чтобы побыть в странной тишине за толстыми бетонными стенами, провести пальцами вдоль ржавых стальных опор. Несколько раз мы встречали здесь миссис Прайс на пробежке, яркую, словно коралловая рыбка, в салатовых легинсах и короткой маечке, розовой, как сахарная вата. В тот день мы старались подгадать, чтобы наша прогулка совпала с ее пробежкой, и обе высматривали ее, каждой хотелось поздороваться первой.

– Расскажи еще раз, какая у нее машина, – попросила Эми.

– Сиденья черные, – начала я, – на ощупь горяченные, я ноги обожгла.

– А еще? – Эми бросила собаке старый жеваный теннисный мячик, и Бонни тут же его принесла. В вышине реяли чайки, чиркая белоснежными грудками.

– Магнитола – она нажала на кнопку, и заиграла музыка, – ответила я.

– Что за песня?

– Про «займемся сексом» и «хочу услышать твое тело».

Эми хихикнула и вновь бросила по ветру мяч.

– А еще?

– Медальон со святым Христофором на приборной панели. И, перед тем как ехать, она глянула в зеркало и подкрасила губы. Розовой помадой, перламутровой.

– А самое главное про машину? Что ты сделала не так?

Эми уже знала – за неделю она меня заставила пересказать эту историю с десяток раз.

– Я хотела сесть не с той стороны, машина-то американская.

– А что миссис Прайс?

– Говорит: «Хочешь, чтобы меня арестовали?»

Мы посмеялись, но я тут же представила себя за рулем: дымчатые очки, на губах поблескивает помада, подпеваю певцу про «хочу услышать твое тело», а там, где не знаю слов, – придумываю.

Я бросила Бонни теннисный мячик, и она пустилась вдогонку. Ветер задирал наши легкие хлопчатобумажные юбчонки, приходилось придерживать ради приличия, хоть мне и нравилось, как вздымается юбка под порывами ветра. Я сорвала веточку фенхеля, растерла в пальцах, втянула терпкий анисовый запах, а далеко внизу волны разбивались о скалы.

– Даже Мелиссе и той не довелось вот так прокатиться, – заметила Эми.

– Это потому что мне нездоровилось, вот и все.

– Нет. Ты у нее теперь в любимчиках.

– Да ну, глупости.

Но Эми все это время присматривалась, подсчитывала.

– В среду она тебя попросила вымыть доску, а утреннюю молитву ты уже два раза читала.

Бонни уронила к моим ногам теннисный мяч, ткнулась носом мне в туфлю и подняла взгляд в ожидании.

– Я вообще об этом не думала, – отозвалась я. И соврала.

– Ты что, слепая? – сказала Эми.

Бонни подтолкнула ко мне носом мяч, и я, размахнувшись, кинула его подальше. Я метила вдоль тропы, но подул ветер и мяч отлетел в сторону скал, подпрыгнул раз-другой и исчез под обрывом. Бонни бросилась вдогонку, приминая лапами траву, и я услышала крик Эми: «Нельзя, Бонни, нельзя!» – а сама застыла столбом. В вышине разом загомонили чайки, словно предчувствуя что-то ужасное, неотвратимое. Бонни неслась прямиком к обрыву, и я зажмурилась, чайки кружили над нами и кричали, и все из-за меня, из-за моей глупости, и что мы скажем дома? Эми меня возненавидит, навсегда, и ничего уже не поправишь – и тут я услышала всхлипы Эми: «Умница. Хорошая девочка», открыла глаза, а она сидит, зарывшись лицом в собачью шею. Конечно же, Бонни не сиганула вниз, не разбилась насмерть, ее остановил слепой инстинкт. И пусть родители всегда запрещали мне сходить с тропы, я бросилась к Эми и Бонни, и мы втроем, припав к земле, смотрели, как с обрыва сорвался камень и полетел навстречу ждавшей его воде.

Мне до сих пор иногда это снится.

Всю дорогу до дома Эми со мной не разговаривала. Взяв Бонни на поводок, она рванула вперед, и я еле за ней поспевала.

– Я не нарочно, – уверяла я. – Эми! Я бы в жизни так не сделала нарочно! Знаешь ведь, как я люблю Бонни! Она для меня все равно что моя собака. Мне папа не разрешает никого заводить, потому что я слишком сильно привязываюсь. Эми! Эми!

Но она будто не слышала. Шла и шла, сурово сжав губы.

– Прости меня, прости, – лепетала я горячечно. – Можешь хотя бы на меня посмотреть? Хочешь, забирай себе мой пенал с мишками. Ты же всегда о таком мечтала. Ну пожалуйста, Эми!

Если Бонни останавливалась что-то понюхать, Эми дергала за поводок. В тот день я должна была у нее ночевать: а вдруг она весь вечер не будет со мной разговаривать? Что подумают ее родители?

На углу ее улицы меня осенило. Эми все шла, не сбавляя шага, но я схватила ее за руку, и когда она попыталась вырваться, я сказала:

– Кое-что еще про машину миссис Прайс.

Эми остановилась, глянула на меня искоса:

– Что?

– Там под магнитолой встроенная зажигалка.

– Подумаешь! – фыркнула Эми. – У папы в машине такая же.

– Ну да, – кивнула я. – Но спорим, он тебе курить не разрешает.

– Что?

– Она просила никому не рассказывать.

– Что не рассказывать?

Бонни поскуливала, тычась Эми в ногу, просила мячик, а никакого мячика уже не было.

– Когда она подкрасилась розовой помадой, – сказала я, – она зажгла сигарету. Ну, знаешь, ментоловую. – Я сочиняла на ходу, но сама верила – миссис Прайс не станет курить что попало. – А потом предложила и мне покурить. – И это тоже казалось правдой.

– Враки! – воскликнула Эми, но я поняла, что теперь она у меня на крючке.

– Она мне дала сигарету, я затянулась и выпустила дым, как в кино. – Я сложила губы трубочкой. – На вкус отдавало мятой. Она была в помаде, но это ничего. Я стряхнула в окно пепел и вернула сигарету, а миссис Прайс велела: никому не говори. Так что и ты никому не говори, ладно?

– Ладно, – ответила Эми. – Хорошо. Не скажу.

К нашему приходу миссис Фан приготовила мое любимое блюдо, курицу в кисло-сладком соусе с жасминовым рисом, и подала в тарелках с синими драконами. По краям тарелок был узор – снежинки и звездочки из прозрачных точек. Миссис Фан говорила: многие думают, что в фарфор вделаны рисинки, а на самом деле это дырочки, заполненные глазурью, и если тарелку поднести к окну, то они просвечивают. Тарелки эти она берегла для самых дорогих гостей.

Миссис Фан попросила меня прочесть молитву, и мы взялись за руки, по-семейному. По словам Эми, католиками они стали лишь ради того, чтобы не выделяться и чтобы ее с братишкой Дэвидом приняли в школу Святого Михаила, однако в церкви они прижились – знали все слова мессы, от начала до конца, и отец Линч их ставил в пример: вот как Божия любовь простирается на людей иной веры. В гостиной у них так и остался алтарь, где они хранили фотографии умерших предков и воскуряли благовония перед статуэтками китайских богов, – особенно мне полюбилась богиня милосердия в сверкающих белоснежных одеждах и в белом венце. Но был у них и столик с фигурками Иисуса и Девы Марии, пластмассовыми, но как будто из сахарной глазури, а на стене – фотография Папы Римского в полный рост, с засохшей веточкой кипариса с прошлогоднего Вербного воскресенья, заткнутой за уголок, и рядом сосуд со святой водой из церковной лавки.

Миссис Фан сказала:

– Ешьте, а то остынет. – И мистер Фан, Эми и Дэвид, взяв палочки, принялись за еду.

Возле моей тарелки тоже лежали палочки. Я пыталась зажать их в пальцах, но они выскальзывали, падали, как при игре в микадо[2]. Наконец я подхватила-таки кусочек курицы, но тут же уронила на колени.

– Забыла вилку тебе положить! – спохватилась миссис Фан, увидев, как я мучаюсь. – Ты ж так не наешься, истаешь от голода! Эми, дай, пожалуйста, Джастине вилку.

– Не пойму, что тут сложного, – удивилась Эми. – Дэвид ест палочками с трех лет.

– Не обижай гостью, – одернула ее мать.

– Миссис Прайс умеет есть палочками, – не унималась Эми. – Она нам показывала, двумя карандашами.

– Она чего только не знает, – заметила я. – Наверное, за границей жила.

– Подумаешь, мама за границей родилась, – ответила Эми. – Папа ее из Гонконга привез.

– Все миссис Прайс да миссис Прайс, – сказала мать Эми. – В последнее время только про нее и слышу.

Бонни, лежа в корзинке, следила за мной большими темными глазами. Эми долго упрашивала родителей завести собаку, и наконец, в день рождения, ее повели в Общество защиты животных, чтобы выбрать щенка. «Я ей жизнь спасла, – не раз говорила мне Эми. – Она меня всегда будет любить».

За ужином мистер Фан расспрашивал меня об отцовской лавке. Супруги Фан тоже держали лавку – «Фрукты-овощи» на Хай-стрит, где высились пирамиды яблок, апельсинов, грейпфрутов, а морковка и пастернак были сложены причудливыми зигзагами. Продавалась там и экзотика вроде кумквата и карамболы, но спросом не пользовалась, даже на распродажах, когда приходило время сбыть все это с рук. На дальней полке пылился заморский товар: бадьян, соевый и устричный соусы, креветочные чипсы, кунжутное масло, чай с настоящими бутонами жасмина – сухими белесыми катышками. Там висели таблички «Руками не трогать» и кривое зеркало наподобие ложки, чтобы открывался обзор всей лавки, до самых дальних уголков. Кажется, сейчас на том месте бургерная, я там была всего однажды – от лавки и следа не осталось. Я постаралась побыстрей уйти.

– Допустим, мне нужен обеденный стол. – Мистер Фан похлопал по столешнице. – С какой стати вместо нового покупать подержанный?

– Не подержанный, – вмешалась миссис Фан, – а антикварный.

Почти вся мебель в их доме была новая, хоть часть и в викторианском духе. В углу гостиной стоял черный лакированный шкафчик – его называли «стоглазым», – ряды крохотных ящичков были испещрены иероглифами. Там Эми хранила фломастеры, ножницы, кукольную одежду, клей, блестки, а в нижних ящиках, повместительней, – настольные игры. Я всегда мечтала там порыться как следует.

– Антикварный стол ненамного дороже нового, – объяснила я, – и качество лучше – из цельной древесины. И не такой, как у всех. Хотя у вас тоже очень красивый.

– Выходит, подержанный дороже нового? – спросил мистер Фан.

– Не подержанный, – поправила миссис Фан, – а антикварный.

– Подержанный, – настаивал мистер Фан. – И дороже.

– Но это не то что подержанные машины. Или одежда.

– Гм… Где он все это находит? Подержанный товар.

– На аукционах, – ответила я. – В газетах, на странице «Продается». Люди часто сами к нему приходят, если у них что-то есть на продажу.

– Если кто-то умер, – сказал мистер Фан.

Об этом я никогда не думала.

Все мамины вещи мы хранили до сих пор – книги, обувь, одежду, швейную машинку, расческу.

– Не знаю, – отозвалась я.

– Если кто-то умер, – пояснил мистер Фан, – то его родные зачастую избавляются от вещей. Хотят выручить денег.

Мамин фен с широким пластиковым раструбом. Мамин велосипед с плетеной корзинкой на раме.

Отец всегда читал в газетах некрологи, некоторые обводил в кружок.

– Я не… – начала я. – Я никогда…

Миссис Фан сказала мужу что-то по-китайски, он посмотрел на меня и кивнул. Больше он не спрашивал, где отец находит товар.

– Как вы управляетесь дома? – спросила миссис Фан. – С папой.

Я поняла, что она имела в виду, хоть она из чувства такта не упомянула о маме.

– Хорошо, спасибо, – ответила я, уплетая курицу в кисло-сладком соусе. Миссис Фан сжала мою руку, положила мне добавки, потом еще, и я съела все без остатка.

– Мы всегда тебе рады, Джастина, – сказала миссис Фан. – Правда, Эрик?

– Всегда, – кивнул мистер Фан. – Когда угодно.

До сих пор об этом вспоминаю.

После ужина мы с Эми играли в «Угадай, кто?» и в «Операцию». У меня дрожали руки, и когда я пыталась что-то достать из больного пинцетом, всякий раз срабатывал сигнал.

– Ты продула! – приговаривала Эми. – Дули-дули, вы продули!

Потом мы пошли наверх искупаться и надеть пижамы – дома у Эми мы до сих пор плескались в ванне вместе. Отец считал, что пора с этим завязывать, но не объяснял почему.

Мы намылились мочалкой-игрушкой Эми – пластмассовым щенком с массажными валиками на лапах и держателем для мыла внутри. Вода в ванне от мыла сделалась белой, как молоко, так что не было видно наших ног, как будто мы русалки в молочно-белом море – мы до сих пор иногда играли в русалок.

– У тебя грудь выросла, – заметила Эми.

– Да ну, – отмахнулась я.

– Выросла. Настоящая. Пора тебе купить лифчик.

Она отвернулась, чтобы я потерла ей спину, и я, откинув ее густые черные волосы, долго водила массажными валиками вдоль ее лопаток, не потому что она была грязная, а потому что приятно.

– Болит она у тебя? – спросила Эми. – Грудь?

– Нет, – ответила я, но вспомнила маму после операции. Толстые повязки, прилепленные пластырем. Шрамы. Окунув пластмассового щенка в воду, я продолжала водить валиками по спине Эми. Чуть выше талии у нее темнели три крохотные родинки – три точки в ряд; интересно, знала ли она про них? Я спросила: – А где вообще покупают лифчики?

– В магазине «У Джеймса Смита». Разденут тебя догола, грудь твою обмерят, общупают и подберут тебе лифчик.

– А ты откуда знаешь?

Эми пожала мыльными плечами.

– Моя очередь. – Я передала ей щенка, мы поменялись местами, и она принялась тереть мне спину.

– Кто у нас в классе самая красивая? – спросила она.

Это была любимая наша игра – расставлять девчонок по красоте. Одна из нас спрашивала: «Кто самая красивая? Кто вторая?» – другая считала до трех, и мы хором выкрикивали ответ.

– Раз, два, три, – посчитала я, и мы обе сказали: «Мелисса!»

На первом месте всегда шла она, за ней обычно Селена Котари, дочь доктора, следом Рэчел Дженсен или Паула де Фриз – после обсуждения, у кого какая прическа и у кого красивей ноги. Обсуждали мы и их недостатки, они тоже могли повлиять на исход, по настроению, – толстый зад, волосы на руках, чересчур мясистые мочки ушей, кривые зубы, краснеет шея во время пробежек на физкультуре. Друг друга мы обычно ставили на четвертое место, в это можно поверить, четвертое место – это справедливо. Но в тот день Эми спросила: «Кто четвертая?» – и я, досчитав до трех, ответила: «Ты», а Эми сказала: «Катрина Хауэлл». Я не стала ни пятой, ни шестой, ни седьмой, а дальше шли уродины: Линн Пэрри, дочь мясника, пахнущая холодными сосисками и колбасой, которую она приносила на завтрак, Ванесса Камински, толстуха.

– А как же я? – спросила я у Эми, когда мы добрались до двузначных чисел.

– Ты? – Эми стала с силой тереть мне шею.

– Ай! Осторожно!

– Кто одиннадцатая? – спросила Эми.

– Раз, два, три… Жанин Фентон, – ответила я.

– Жанин Фентон, – сказала Эми.

– Эми, а я?

– А-а, про тебя-то я и забыла. – Она посадила щенка мне на плечо, столкнула, и тот полетел вверх тормашками в воду. Я смотрела, как он плавает кверху пузом, а внутри у него киснет мыло.

– Я же не целилась в сторону обрыва, – сказала я. – Мячиком.

– А мне показалось, ты нарочно.

– Эми, по-твоему, я такая гадина?

Эми промолчала.

– Да и все равно она ни за что бы не прыгнула.

Тишина. Тут я почувствовала, что вода убывает, услышала тихое журчанье в сливе. Это Эми выдернула затычку, а сама вылезла из ванны.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Зашла миссис Фан, поцеловала нас обеих и велела допоздна не болтать, но Эми, похоже, было не до болтовни. С моего матраса на полу видно было, что валяется у нее под кроватью: скомканный носок, открытая книга страницами вниз. Чуть дальше, в пыльной тьме, – кажется, ручка. Я дотянулась до нее, схватила, подтащила к себе, медленно, бесшумно – нет, не моя, откуда ей тут взяться? Я искала везде: дома, в школе, в лавке. Ручка просто-напросто испарилась. Сквозь щель в занавесках струился оранжевый свет фонаря и мешал уснуть, даже если закрыть глаза. Была жара и духота, Эми сбросила одеяло, и оно дыбилось возле ее ног, словно девятый вал. С полки на меня смотрели куклы – Барби, у которой гнулись коленки, и ее сестренка Скиппер, плоскогрудая, с веснушками. Когда мы играли в куклы, ни одна из нас не хотела быть в роли Скиппер.

Вскоре послышались тихие шаги на лестнице – мистер и миссис Фан в мягких тапочках поднимались на второй этаж. Полилась вода из крана, зашуршала одежда, скрипнула дверца платяного шкафа. И дом затих.

– Эми? – шепнула я.

Ни звука.

– Эми!

Призрачным пальцем я коснулась ее призрачной спины.

– Что? – спросила Эми сердито.

– Спишь?

– Угу.

Что-то щелкнуло – это остывала железная крыша.

– Эми?

Недовольный вздох.

– Я что-то сделала не так?

Эми опять вздохнула, повернулась ко мне, но лица в темноте было не разглядеть.

– Стыдно смотреть, как ты подлизываешься к миссис Прайс, – сказала она.

– Что? Я не подлизываюсь!

– Ну, со стороны виднее…

– Как же я подлизываюсь?

– Ну, на машине с ней разъезжаешь.

– Я не напрашивалась, она сама предложила.

– Именно! Ты теперь ее птенчик. Была Мелисса, стала ты. – В голосе ее звенел металл – такого прежде никогда не бывало.

– Да ну!

– Помнишь, что было месяц назад? В начале учебного года ее птенчиком была Паула, потом что-то изменилось и стала Мелисса. Теперь твоя очередь.

Все это я помнила. Никто не знал, в чем провинилась Паула, просто миссис Прайс больше не просила ее вытряхнуть стружки из точилки, застелить газетами лабораторные столы, достать из шкафчика с канцелярией новую коробку мела. Паула делала вид, что ей все равно, но мы-то замечали, каким взглядом она смотрит, когда ее работу выполняют другие – Мелисса и новые птенчики. Избранных всегда было трое-четверо, обычно хорошенькие девчонки, красивые мальчишки, у которых друзей и так полно, кому успеха и без того хватает. Впрочем, иногда она приближала к себе кого-нибудь из ребят-изгоев – и дела у него сразу шли в гору. Да вот совсем недавно это случилось с Линн после того, как ее отец передал для лабораторной работы коровьи глаза. Сначала миссис Прайс поручила ей выбить тряпки, потом – закрыть окна и подмести пол, затем – привести в порядок шкафчик для уроков труда, где лежал всякий хлам: сломанные ножницы, высохшие тюбики клея, обрезки чертежной бумаги. Девчонки стали подсаживаться к Линн на большой перемене, расписывать сердечками ее пенал, а Мелисса даже нарисовала ей лошадь – в этом она была мастер, все мы думали, что когда-нибудь она станет знаменитой художницей. А потом миссис Прайс выбрала себе нового птенчика, и все мы перестали обращать внимание на Линн, а та приклеила картинку с лошадью к крышке парты да так и оставила на память.

– Ты с ней даже говоришь не своим голосом, – продолжала Эми. – Пищишь, как мышь.

– Она мне нравится, – постаралась защититься я. – Что тут такого?

– Да, но у тебя голос делается как у пятилетней. – У Эми вырвался недобрый смешок.

– Может, тебе завидно?

– Ха!

– А вот и завидно!

– Да ну тебя! Тряпки выбивать, тоже мне удовольствие! Мне за тебя стыдно!

– Завидно, завидно!

– Замолчи!

– Сама замолчи!

– Девочки! – Миссис Фан постучала в стену. – Хватит болтать. Спать пора.

С утра мы пришли в церковь, а миссис Прайс уже была там – какой-то юноша придерживал тяжелую стеклянную дверь, пропуская ее: «Только после вас. Проходите, прошу». Она вплыла в церковь, слегка задев юношу, тихонько извинилась, а он широко улыбнулся ей вслед.

– Можно нам сесть с ней рядом, мама? – прошептала Эми. – Можно?

Но семья Фан села на свои обычные места, а миссис Прайс пристроилась по другую сторону прохода, рядом с семейством Камински. Миссис Камински ей кивнула и, должно быть, похвалила ее шелковый шарф, потому что миссис Прайс сняла его и приложила к щеке миссис Камински, а та блаженно прикрыла глаза. Так чувствовали себя все мы рядом с миссис Прайс – и взрослые, и дети. Блаженствовали, прикрыв глаза.

К причастию Эми не пошла: когда весь наш ряд поднялся с мест и мы двинулись к проходу, она осталась сидеть на скамье, скрестив руки. Миссис Фан подтолкнула ее под локоть, но Эми тряхнула головой. Наверное, потому что согрешила, подумала я. Наговорила мне ночью всяких ужасов и теперь пребывает во грехе, а не в благодати, и ей совестно. Миссис Фан глянула на нее сердито и кивком указала на отца Линча.

– Я съела кусочек хлеба, – буркнула Эми. – Как раз перед уходом.

Перед причастием нужно хотя бы час голодать. Нельзя, чтобы рядом с телом Христовым в желудке бултыхались кукурузные хлопья и бекон.

Но я знала, что Эми врет.