Читать книгу Птенчик - - Страница 8

Когда мы с Эммой снова навещаем отца, то сиделку Соню не застаем. Взяв кресло-каталку, мы везем отца в кафе через дорогу; оно находится в хозяйственном магазине, столики расставлены возле отдела товаров для сада. Ящики с рассадой кабачков и помидоров стоят возле бетонных фигурок гусей, у стены свалены мешки с грунтом, словно баррикада на случай какой-нибудь опасности. Заказываю отцу кофе с молоком и жду, когда он пожалуется, что в доме престарелых кофе невкусный, а сахара в бумажных пакетиках всегда меньше чайной ложки.

За столиком напротив малыш лет двух-трех достает из подставки в форме леечки цветные мелки и, взяв раскраску, начинает калякать.

Эмма улыбается ему, и он показывает ей рисунок.

– Ух ты! Вот здорово! – хвалит она.

Малыш протягивает ей мелок, и она, склонившись над листком, раскрашивает часть пиратского корабля.

– Простите, – говорю я матери малыша, но та машет рукой.

– Кто это такие? – спрашивает отец.

– Так, милые люди, – отвечаю я.

– Знакомые?

– Нет.

– Мало ли, проходимцы.

– Простите, – снова говорю я матери малыша, но та без остановки болтает с подругой.

Вскоре карапуз убредает прочь и, плюхнувшись возле ящиков с рассадой, набивает рот землей. Куда смотрит мать?

Эмма бросается к малышу, берет его на руки.

– Фу, – говорит она, – как некрасиво. – И подносит ко рту малыша салфетку, чтобы тот выплюнул землю. Когда она возвращает ребенка за столик, мать мельком смотрит на него и тут же отворачивается.

Может быть, устала.

Или разрешает ему пробовать на прочность границы.

Когда Эмма была маленькая, меня преследовал страх ее потерять. Она жаловалась, что я до боли стискиваю ей руку на пешеходных переходах и в супермаркетах. Помню, однажды мы пошли вдвоем на природу и ей захотелось поиграть в прятки. Первой пряталась я – присела на корточки за кустом папоротника, и желтую ветровку видно было издалека. Эмма сразу меня увидела, но долго притворялась, будто ищет, звала: «Мама! Мама!» – нарезала круги вокруг моего убежища, словно не знала, где я. Потом настала ее очередь, и я прикрыла глаза ладонями. От моих рук пахло прелой листвой, влажной землей из-под папоротников, усыпанной спорами. Захрустели ветки, зашуршали сухие листья под ногами Эммы. Затем все стихло. Заставив себя досчитать до конца – восемнадцать, девятнадцать, двадцать, – я пошла искать. Пусто. Ни следа Эммы. Я заглядывала за каждое дерево, раздвигала кусты, звала ее. Смотрела вниз с обрыва над рекой. Никого, никого.

– Эмма! – кричала я. – Эмма? – Не вопрос, а мольба. – Выходи, доченька, я волнуюсь.

Кругом все молчало – даже река, даже птицы.

– Эмма! Уже не смешно!

Вдруг ее кто-то увел? Или она упала с обрыва?

Тут где-то далеко позади зазвенел ее смех, долетел, словно щебет невидимой птахи. Я бросилась на звук – и вот она, сидит на корточках под кустом, почти слившись с пейзажем – зеленый свитер, каштановые волосы.

Я только диву давалась: как она в считаные секунды убежала так далеко?

И следом мелькнула мысль: я ее недостойна.

Отец за столиком разглядывает свой кофе – на пенке нарисована смеющаяся рожица.

– Надо же, что делать научились!

– Это у тебя новая рубашка? – спрашиваю, притом что одежду ему покупаю я.

– Эта? – Отец оглядывает себя. – Нет, она у меня сто лет уже.

Знаю, что если загляну под воротник, то увижу метку с чужим именем.

Эмма машет рукой идущей мимо однокласснице. Та с отцом, он толкает перед собой тележку с тротуарной плиткой.

– Кто это? – спрашивает отец.

– Самая красивая девочка у нас в классе.

– Нельзя так говорить, – хмурюсь я.

– Но она и правда самая красивая.

– И все равно так говорить нельзя.

– Это у нас просто игра такая, мама.

– Все люди красивые, – говорю я.

– Шэннон Риччи – нет.

– Каждый из нас красив по-своему.

– У Шэннон руки волосатые.

– Никогда не любил волосатых женщин, – встревает отец. – У первой девчонки, с которой я переспал, всюду была шерсть. И сверху и снизу.

– Пожалуй, хватит об этом, – прошу я.

– Снизу – это где, на пятках? – удивляется Эмма. – То есть у нее пятки были волосатые?

– Везде, – отвечает отец. – Лина Саад. Ее семья была из Ливана.

– Папа!

– В наше время за такие слова назовут расистом. Но она была вся мохнатая.

Он вертит пакетик сахара, ища, где открывать.

– Вот так. – Эмма надрывает пакетик.

– Славно выйти на люди, – замечает отец. – Кофе настоящего попить. Там нас пичкают растворимым – наверное, сотни чашек в день делают. – Он размешивает сахар – и нет улыбающейся рожицы из пены. Отхлебнув, он морщится.

– Еще? – Эмма уже разрывает второй пакетик.

– Всегда там меньше чайной ложки, – ворчит отец. – Обещают ложку, а на деле – пшик.

Первые признаки я заметила лет шесть назад. Отец стал надевать носки и ботинки от разных пар, потом – забывать дорогу к нам: звонил мне и спрашивал, как добраться. Начал путать слова – бумажник, салфетка, проигрыватель, газонокосилка. Забыл, как зовут нашу кошку, называл ее Мяу. Однажды он позвонил после ужина, и голос был такой убитый, будто случилось несчастье.

– Не могу открыть мороженое в новой упаковке, – пожаловался он.

– То есть как – не можешь открыть?

– Не могу снять… это, плоское, сверху.

– Крышку?

– Да, крышку, черт возьми, крышку.

– Там под ободком есть выступ, – объяснила я. – Отогни его пальцем, она и откроется.

– Что с ним? – спросил Доми, когда я повесила трубку.

– Не пойму, – ответила я.

Семейный врач направил отца в гериатрический центр, я заехала за ним домой, убедиться, что он одет как следует.

– Ты что это? – встревожился он, когда я проверяла, какие на нем носки.

– Ничего, ничего.

В машине мы сначала болтали о том о сем, и отец казался прежним.

Чуть погодя он спросил:

– Куда мы едем?

– В клинику, – ответила я. – В гериатрический центр.

– В гериатрический?

– В центр для пожилых, – поправилась я.

– Мне же всего шестьдесят восемь!

– Тебе семьдесят, папа. Ну подумаешь, пару тестов предложат.

– Каких еще тестов?

– Не знаю точно. Скорее всего, память проверят.

– Не нравится мне это. – Отец стал смотреть в окно. И спустя минуту спросил: – Куда мы едем?

В приемной сидела женщина, на вид моя ровесница, с пожилой матерью. Когда мы садились, она встретилась со мной взглядом, и мы друг другу кивнули. Старушка-мать была божий одуванчик: крохотная, ноги-спички в спущенных коричневых колготках. Она без конца теребила ветхую шерстяную кофту, тянула за нитки, распуская петлю за петлей. Наконец дочь не выдержала:

– Мама, так от кофты ничего не останется. – И перевела взгляд на меня: – Прошу прощения. Что-нибудь другое надеть ее не заставишь.

Отец взялся за газету и сразу открыл некрологи – вот что значит привычка.

Когда подошла наша очередь, доктор разрешила мне посидеть на приеме, взяв с меня слово не подсказывать.

– Конечно, – заверила я.

Вид у доктора был такой, словно она только что с тренировки: черные легинсы, хвостик на макушке, мешковатая толстовка. На шее нефритовая подвеска в форме рыболовного крючка.

– Помогать нельзя. – Отец поднял палец. – Будто тебя здесь нет.

Над его головой, на бледно-зеленой стене, висела гравюра в рамке: лошади несутся по мелководью. Рядом – кнопка с надписью: ТРЕВОГА. Я села, подложив под себя ладони.

– Итак, мистер Крив, – начала доктор ровным голосом, занеся ручку над бланком, – начнем с вопросов на внимание и память. Есть вопросы попроще, есть посложнее, к некоторым я буду возвращаться.

Отец без труда назвал сегодняшнее число, и месяц, и год.

– А время года? – спросила доктор.

– Зима.

– Какой сегодня день недели?

– Вторник. Или нет? – Он задумался; доктор что-то писала в бланке. – Или уже среда? – Отец посмотрел на меня, ища подсказки, но я не отрывала взгляда от лошадей на мелководье. Была пятница.

– В каком мы городе, в какой стране?

– Окленд, Новая Зеландия, – буркнул отец.

– Где мы находимся?

– Я же сказал.

– Я имею в виду, где мы сейчас. – Она указала пальцем в пол, на линолеум, и замерла в ожидании.

– Ну, это… в больнице, – ответил отец.

– А на каком мы этаже?

– А зачем это надо?

Доктор сделала пометку.

– Я назову три предмета, а вы повторите. Постарайтесь их запомнить, через несколько минут я вас попрошу их назвать еще раз: яблоко, стол, монета.

– Яблоко, стол, монета, – повторил отец. – Ерунда какая-то. Яблоко, стол, монета.

Затем ему велели посчитать семерками от ста в обратном порядке.

– Девяносто три, – начал отец. – Восемьдесят… восемьдесят шесть. Шестьдесят девять. – Он глянул на меня. Я смотрела на лошадей. – Шестьдесят один?

– Достаточно, – сказала доктор ровным голосом, записав результат. – А сейчас я назову слово, а вы произнесите его по буквам задом наперед. Слово «мир». М-И-Р. Назовите, пожалуйста, буквы в обратном порядке.

– Р. М. – Отец замялся. – Нет, не так. – Я чувствовала его умоляющий взгляд. И отвела глаза, посмотрела на тревожную кнопку. – А-а… М. Р. И… Нет, простите. Простите.

Доктор что-то записала.

– А что за три предмета я вас попросила запомнить, мистер Крив?

Отец заплямкал губами, покачал головой.

Еще пометка.

– Что это? – Доктор показала наручные часы.

– Часы, – ответил отец.

– А это? – Она показала карандаш.

– Ручка? Карандаш! Карандаш!

Доктор попросила отца повторить фразу: «Никаких если и никаких но».

– Никаких если и никаких но, – произнес отец.

Она попросила его выполнить написанное на бумаге задание, и он прочитал и зажмурился. Попросила написать предложение, и он написал: «Что я здесь делаю?» Попросила взять в правую руку листок бумаги, обеими руками свернуть вдвое и положить на колени. Попросила нарисовать циферблат со всеми цифрами, чтобы стрелки показывали одиннадцать.

Я видела, как он расстраивается от малейшей ошибки, чувствовала, как сгущается напряжение в тесном кабинете с белоснежной койкой, моделью мозга и тревожной кнопкой. Перекошенный циферблат. Мир задом наперед.

В кафе Эмма достает из сумочки зеркало, изучает свое отражение. Хмурится. Подкрашивает губы блеском.

– Славно выйти на люди, – повторяет отец. – Там нас пичкают растворимым. – Он отпивает еще глоток. – И все-таки мне там очень хорошо.