Читать книгу Горбатый мост - - Страница 2

У полковника Бориса Константиновича и летом, и зимой в машине и холодильник, и спальник для длительных командировок. Он слушает и смотрит новости каждый день, словно сводки с фронта.

– Включи громче! – командует полковник.

– Спятили они что ли? – отозвался водитель.

– Тихо, Толя! – Борис вслушивался. – Что происходит? У меня в Москве дочь. Кира всегда куда-то лезет. Салон завела.

– Страшно далека Тверская-Ямская от глубинки.

– Дипломата вспомнили через полвека. У него уже дочь бабушка. Чудят. – Борис смотрел в окно: мелькают белые стволы берёз. – И генералиссимуса ругают. А что он им сделает мёртвый? У него одна пара сапог была и зимой, и летом.

– Как говорил Фире, беда пришла – свободу дали.

– У каждого своя правда: у Фирса своя, а у Чехова своя. Может у этого дипломата дочерей видимо-невидимо, ДНК вот бы сказало.

– Что писатель? Дёргает за ниточки, как кукловод. Также и политики. Только народу не до игр: вместо билетов в театр – похоронки.

– Кому война, а кому мать родна.

Для водителя есть одна правда – народная. Он из простых, за это и нравился полковнику.

Читал полковник о дипломатах. Началось давно, шаг вперед к международному признанию, два назад – к блокаде, холодной войне.

Полковник напрягся: что опять война, холодная или горячая? Выключил вещание, откинулся на сиденье, не хотелось вспоминать войну. Настроился на детство, там, в далеком добром детстве, всегда можно расслабиться, отдохнуть.

Было это более полвека назад, тут проходило детство. Где-то тут, совсем рядом. На земле предков. Он умиленно улыбнулся.

Весело течёт по лесостепи, ныряя в кустарниковые заросли, шелестя камышом, река со странным названием Битюг. Полковник объездил полземли, но такого места не видел. Орехи, черемуха вдоль реки… Лес почти райский. Но райское время для Битюга от апреля до ноября. Зимой Битюг спит, спрятавшись подо льдом и снегом. На правом берегу Битюга – поселок Анна с Христорождественской церковью, с 1788 года, со времен Барятинских. А по левую – лесное зверье, нечисть лесная: кабаны да лоси, бобры да зайцы.

Иногда хочется окунуться в реку чистых воспоминаний, в детство. Как-то давно его оглоушила новость по новостям. «Угу, – сказал из ящика Джо. – Он киллер». Кто? Хотел переспросить полковник и вдруг услышал: «Кто как обзывается, тот сам так называется». Что это за детский сад? Малахов популярен. Его ДНК. «А сколько у меня детей, – подумал полковник и стал считать ночи, жаркие, безлунные, – тридцать, тридцать один, сорок. Стоп. Дальше не надо». Сенсация, которая могла бы перевернуть мир полковника, – это где-то выросший его сын или, может, дочь. Как казалось ему ночью, в бессонницу, он не один на этой прекрасной земле. Вот и о нем кто-нибудь когда-нибудь что-нибудь вспомнит, может быть, и напишет. В жизни стало как на войне. Он не высыпался в своём спальнике: всё словно во сне – то бежит, то едет, то летит. Но куда – не знает. Может быть в розовый сад, где на ветке сидит воробей и качается. Почему воробьи не поют, как соловьи? Река течет и разговаривает с деревьями, с птицами, со зверями. Весной они с матерью собирали ландыши, и он увидел: поднялась и, вытянув длинные ноги, полетела огромная птица.

– Гусь! – поднял мальчик руки.

– Это цапля, – мама загадочно смотрела в небо.

Лето – оно короткое. И он бежит босиком по речному серебрящемуся песку, чтобы бултыхнуться с невысокого глинистого обрыва. А внизу, в холодной глубине реки – раки. Он хватает одного, но рак борется, пятится под корягу. Рак спрятался. А вот улитки. Они прячутся в самих себя, как малыш, закрывающий лицо руками. Но дальше своего панциря-коробочки улитки спрятаться не могут.

На берегу – мама, и белые бабочки порхают вокруг нее. Она привела сына к реке, чтобы летом зарядиться солнцем, счастьем, теплом и светом. А отец – он всегда занят, его работа – служба, он военный.

Вот и сентябрь. Школа от реки далеко. Лето пролетело, и завтра в школу, и папа не пойдёт с ним на первый звонок, хоть сын его и очень просил. Мама с большим букетом бардовых гладиолусов улыбается. Она привела его на школьный двор, отдала гладиолусы и сына учительнице.

Учительница Анна Ивановна взяла величавые гладиолусы и взволнованных детей повела в класс.

Из окна, через площадь, был виден военкомат, папа ведь тоже смотрит на него в окно из военкомата, – Борис бывал у папы и видел из окна свою школу.

– Толя, куда уходит детство? – спросил Борис водителя, вытаскивая себя из сна, как из лесной чащи.

– Поспал? Вот и хорошо!

Машина больше часа мчалась в аэропорт. Дорога то платная, то ухабы. До самолёта было еще лишних пять часов. И на полковника нахлынула волна откуда-то из глубины детства. Захотелось вдруг прикоснуться к школьной парте, услышать звонок на перемену и особый шум школьный.

– Толик, успеем в Анну заскочить? – задорно спросил он водителя.

– Да, попробуем, Константинович, – водитель переключил скорость, выезжая на большую трассу.

– «Для солдата отвага, для офицера – храбрость, для генерала – мужество», как говорил Суворов.

– Мужество на гражданке и на войне – оно не одинаковое, – улыбнулся Толик.

Трасса уходила на северо-восток, туда шла и одноколейка, там тупик железнодорожный. Даже гражданская война обошла стороной поселок Анна. У Андрея Платонова в «Чевенгуре» почти все события проходили на крупных узловых станциях, а в Аннинский тупик его герои даже не заглядывали. Сюда и сама советская власть шла не спеша, словно давая людям приспособиться к новым законам, не разрушая в спешке ни храмов, ни дворцов, ни хижин. Да и дворцов здесь особых не было. Князь Барятинский, говорят, не наведывался сюда, а люди: и крепостные, и государственные, и монастырские жили общинно.

Гитлер не дошёл до Анны, хотя путь-то всего сто вёрст от боевых действий. Тупик. Беженцы, не успевшие эвакуироваться в Узбекистан, оставались в Анне, спасаясь от войны.

Воронеж – город-герой – с землей сравняли. Правый берег, еще Петром Великим отстроенный, был в руинах.

Особое, не простое это село, с названием Анна. Богородица Мария рождена святой Анной.

Через четверть часа машина притормозила у храма. И зазвонили во все колокола. Удивительно. Он сам вышел спросить у местных: где же школа-то?

Метель занималась всё веселее, обдавая снежком. Кругом белым-бело, словно чистый лист бумаги, и кто-то невидимый предлагал переписать свою жизнь заново.

Вот и Анна, посёлок городского типа, а раньше поместье князей Барятинских. Местные удивлённо смотрели на него и шагали между сугробами, одни в сторону храма, другие в сторону военкомата.

Военный человек был его отец, стал военным и сын. В советское время всё было понятно: работали для народа, для Родины. Воровать-не воровали, а так, тащили, что плохо лежало. В школе учили, что буржуи – враги народа.

Машина припарковалась, остановились. Школы что-то не видно, удивлялся Борис. Когда он был маленьким ему хотелось, чтобы всегда было лето. Храм есть, а школы нет, будто и не было. Но была же! Послевоенные школьные парты были не похожи на современные школьные столы. Сама доска стола наклонена была вперёд, и крышка открывалась. И спинка была, а под ногами – подставка. Сиденье – лавочка на двоих. И углубление с краю крышки стола – для чернильницы. И скрипели перышками, выводя букву за буквой.

В старой школе много лет назад Анна Ивановна объяснила первоклассникам, как правильно сидеть: спину прямо, а руки, сложив одну на другую, так, чтобы пальцы касались локтя.

Боре это показалось смешным, руки прятались, как улитки. У девочки с белым бантом тоже руки лежали улиткой. И он уронил голову на парту и засмеялся. Девочка тоже рассмеялась. Пушистый бант трепыхался белой бабочкой.

И мальчик на первом ряду прыснул со смеху. И девочки повернулись и тоже стали смеяться, махали шелковыми крылышками их банты.

– Расскажи всем, Боря, что ты смеёшься? – подошла к нему Анна Ивановна и тронула за плечо.

Она в первую четверть поняла, что он был заводила, зачинщик, и решила, что он подходящая кандидатура для командира звездочки. А потом он станет командиром пионерского отряда. Окончит школу с золотой медалью.

Полковник не спешит, даёт задний ход своим воспоминаниям, вспоминает Москву, дочь Киру и её салон, где собиралась элита. Но розовый сад детства увлекает его больше.

Школа небольшая, как дом для хорошего хозяина. Боря поднял голову: оказалось, смеяться на уроке нельзя?! И класс затих, втягивая головы, словно улитки, складывали руки.

Учительница окинула всех взглядом и сказала:

– Мне тоже очень весело. Я рада, что вы пришли. Буду у вас вторая мама, как написал Андрей Платонов. Писатель с нашего Воронежа. Сегодня у вас будут уроки чистописания и рисования.

И был домик учительницы рядом со школой, и был чудо-сад. Где же школа? Пошла под снос? На снос? До основания? Сон-сад. На душе заметает упрямо голубая метель. Я сюда возвращусь. Вернулся. Вот же поэт писал о себе, а получилось и полковника проняло. Смахнул слезу. Знал Анатолия Поперечного и с братьями Радченко познакомился на юбилее Любови Белогородцевой. Судьба на хороших людей не обидела.

Сел в машину, вышел, опять сел, сильно хлопнув дверцей.

– Заводи, Толя! Поехали!

– Куда?

– Ничего тут нет, как после вечной войны! Моей школы нет!

– Что раздухарился? Сейчас выйду и еще спрошу, – успокаивал своего шефа водитель, понимая его.

…Борис, вынырнув из воспоминаний, как из сна, выскочил сам из машины и нетерпеливо крикнул прохожему:

– А где же школа?

Мужик, увидев погоны, хотел отдать честь, но передумал, залез по кривой тропинке в сугроб.

– Да я же помню. Тут она была. И учительницу помню. Анна Ивановна нам приносила чай и хлеб. И кормила нас. И мы ждали её на крыльце школы. А снег, белый, чистый, укрывал словно пеленами.

После той войны и снег казался другим, белее, чище. Он думал, то была последняя война.

Через полчаса выехали на трассу и погнали, боясь опоздать к самолёту. Метель стала отставать, и полковнику показалось, что он перегоняет не только метель, но и время перегнал.

Чем заполнить пространство времени между детством и зрелостью, когда года к суровой прозе клонят? Но ведь была же там старая школа. Где она? Снег, пахнущий ландышами. Тропинки, вытоптанные среди сугробов, колокольный звон… храма над заснеженной Анной. И как чистый лист бумаги, вся жизнь впереди. И сейчас выйдет Анна Ивановна с душистым чаем и белым хлебом и поведёт их в райский сад детства.

Смотрел на дорогу Борис и вспоминал другую дорогу, по которой он бежал и молил, чтобы машина далеко не уехала. То ли сон, то ли память.

Ему 10 лет, бежит по дороге, словно убегая от чего-то страшного. За ним должна была заехать машина, чтобы успеть на станцию к приходу поезда.

Мальчик жил часто с бабушкой, слепая, она никогда не улыбалась. И вдруг вчера ночью заговорила то ли во сне, то ли наяву:

– Твой дед стал красным, когда пришли красные. Мы были не совсем бедные. Была лошадь, но по весне сдохла. Корова не отелилась. Только цыплят вывела черная клушка, да котят принесла кошка. Я цыплят от кошки в кошёлке спасала. И стал он работать на красных, строить лучшую жизнь. Паек стал домой приносить, по жребию делили они лишнее. Лишнего у богатых было много. «Вот и царствие небесное», – думала я, молодая. Была у меня черная курица, все на яйца садилась. Исчезнет, а потом приведет цыплят ко двору. Посадила я цыплят в кошёлку, захожу в избу, а тут дверь долбанули, чуть с петель не слетела. И на пороге – он. Бежал? Отпустили? Вчера его раскулачили, а сегодня он – вот стоит живой…

Стоит мужик, в косяк двери плечом уперся, усмехается. А за ним еще трое.

– Где хозяин?

– Ты? Вчера тебя забрали…

– Меня отпустила власть!

– Как же это?

– Хозяин где?

– Нет… Его нет. Уехал.

– На чем же он уехал?! У него и лошади-то нет. Куда же он уехал? – и подошел, глаза в глаза. – От власти не уедешь!

Вдруг в окне мелькнула фигура с вилами.

– Ха! Ты, баба, брешешь! Власти врешь?! – сдержал гнев, не ударил, только за шею взял с силой, точно подкову гнул. – Молчать будешь – жить будешь.

– Кто здесь? – загремел голос хозяина.

– Ты мне должен шесть мер пшеницы.

– Бог смотрит на людей глазами окружающих. Есть притча…

– Я не царь, а ты не раб. Я за долгом пришел. А ты думал меня в Сибирь, и долг простится тебе?

– Это не я! Это власть!

– Власть может быть разная, а человек один. Ты был вчера власть, а я – сегодня власть.

– На один день ты власть. Мало тебе?!

Бабушка и дети дрожали от страха, прятались за занавесками.

– Мне хватит, – зловеще ответил зажиточный мужик. – И ты на один день. Я не барин! Я такой же мужик, как ты. Ты почто у меня вчера корову и лошадь свел? За что детей моих осиротил? Меня в Сибирь за что?

– Я за власть.

– За какую? Твоя лошадь сдохла, корова не отелилась. А меня под власть!

Не выдержала, вскрикнула да кошёлку с цыплятами на пол уронила. Черная курица как подпрыгнет да на мужика, чуть глаз ему не выклюнула. И давай по избе летать, как ворона. Дети на печи закричали.

– Домовые! – пнул чёрную курицу, швырнул кошелку, раздавил цыплёнка желтого. – Нечистая здесь!

И навалились на моего деда четверо и поволокли на гумно.

– Пусти! Завтра в правление пойду, тебя опять арестует новая власть.

Это были его последние слова. И исповедаться не успел. Порубили на двенадцать частей. А меня заставили собирать в кошелку. Так и ослепла. Это я виновата – если бы клушку не выпустила, дед был бы жив. Власть – страшная страсть.

Полковник вспоминал того мальчика, как артиста из кино. Он это или нет? Кто играл мальчика? Бежал мальчик и молился первый раз, как мог, чтобы машину догнать. А бабушкин рассказ, как страшная детская сказка про черную курицу.

И вдруг догоняет машина, останавливается.

– Садись. За твоими родителями едем на станцию.

Сел. С тех пор всё едет, едет и едет. Куда несёшься ты машина?

…Полковник стряхнул сон воспоминаний, более полвека назад это было. Он всю жизнь служил власти. Сколько раз менялась власть? Борис Константинович, когда ехал, то мысли его тоже разъезжались в разные стороны и страны, память у него была зверская. Любил он дорогу, как киноленту своих воспоминаний.

– Я уже был в Москве, когда были Громыко, Шевченко, Яковлев, Горбачев, Ельцин… И те, о ком мог бы написать книгу жизни. Как бы её назвать?

– Может «Книга жизни»? – подыгрывал шефу водитель.

– А теперь река эта вспять потекла?

– Время пришло.

И чтобы поднять настроение, Толик стал рассказывать анекдоты.