Читать книгу Искушение Ксилары. Книга десятая - - Страница 5

Бурвин шёл по чёрному вулканическому песку, и каждый его шаг отдавался в его ушах глухим, одиноким стуком. Он шёл к границе, к тому невидимому рубежу, за которым лежал их лагерь, а за ним – сердце острова, где царил тот самый покой, что так соблазнительно манил.

Он не мог больше выносить этого. Не боя – он был храбрым воином. Не усталости – его тело было крепким, как скала. Он не мог выносить разлада внутри. Того, что случилось в пещере. Взгляда Ксилары, полного ужаса и стыда. Рыков Игниса. Холодных слов Элриндора. И того, что она вытащила наружу из него самого. Того детского, животного страха, который он так тщательно скрывал под маской доброго великана.

Он был королём беаров. Он должен был быть сильным. Опорой. А вместо этого он сидел и плакал, как ребёнок, испуганный темнотой. И этот тёмный, холодный ужас перед небытием, который она вскрыла в нём, теперь жил своей собственной жизнью, разъедая его изнутри.

Он дошёл до края лагеря. Впереди лежала полоса ничейной земли, усеянная обломками чёрного базальта, а за ней – та самая зона, где солдаты «Сферы» ходили с блаженными улыбками. Оттуда не доносилось ничего. Ни ветра, ни шёпота, ни запаха. Лишь зов пустоты. Зов конца борьбы.

Он остановился, его могучие ноги вросли в песок. Он смотрел туда, и его сердце, обычно такое горячее и громкое, билось неровно, с перебоями. Рука непроизвольно потянулась к амулету на его груди – клыку его первого медведя, символа силы и чести. Но сейчас он казался ему просто куском кости. Бессмысленным.

«Просто сделай шаг, – шептал ему внутренний голос, так похожий на те ледяные шёпоты, что мучили Ксилару. – Всего один шаг. И всё закончится. Не будет страха. Не будет стыда. Не будет этой ноющей, вечной боли в груди, когда ты смотришь на неё и понимаешь, что никогда не сможешь быть тем, кто ей нужен».

Он зажмурился, готовясь переступить роковую черту.

– Бурвин.

Голос заставил его вздрогнуть. Он обернулся. На краю лагеря, в тени огромного валуна, стояла Ксилара. Она была бледной, её глаза были подкрашены тёмными кругами, но в них горел странный, лихорадочный огонь. Она смотрела на него не с упрёком, не с мольбой. Словно изучала.

– Ты не должен, – сказала она тихо, подходя ближе.

– Почему? – его собственный голос прозвучал хрипло и устало. – Ты же видела. Ты же знаешь, что там. Ты сама… ты сама показала мне мой страх. Зачем бороться с ним, если можно просто перестать его чувствовать?

Она подошла к нему вплотную. Её голова едва доходила ему до груди. Она подняла руку и медленно, почти нерешительно, положила ладонь на его могучее, покрытое шрамами предплечье. Её прикосновение было прохладным.

– Потому что ты сильнее этого, – прошептала она, но в её голосе не было веры. Был лишь холодный, отчаянный расчёт.

И в этот момент она снова заглянула внутрь. Не с помощью дара – тот всё ещё дремал, придавленный гнётом острова. Она заглянула туда с помощью той связи, что была между ними всегда. Связи, которая родилась в Священных Родниковых озерах, когда воды обнажили их души. Она искала его истинное желание. Не то, что он провозглашал – семью, дом, простые радости. А то, что пряталось в самой глубине, под слоями страха и боли.

И она увидела. Не образы её самой в его объятиях у камина в Урсхолле. Не смеющихся медвежат. Она увидела тишину. Абсолютную, беззвучную тишину. Белое, бесконечное ничто, где не было ни радости, ни горя, ни воспоминаний, ни надежд. Забвение. Покой могилы.

Её сердце сжалось от леденящего ужаса. Он был так близок. Так близок к тому, чтобы сдаться. И он был одним из столпов её альянса. Одним из тех, чья простая, чистая вера держала всех остальных. Если он падёт, рухнет всё.

Она не могла позволить этому случиться. Не могла потерять его. Не из-за стратегии. Не из-за альянса. А потому что он был Бурвином. Её большим, добрым великаном. И мысль о том, что его яркий, горячий дух угаснет в этом безразличном покое, была невыносима.

Но как его удержать? Слова? Они были бессильны. Нежность? Её собственное сердце было слишком опустошено, чтобы дарить её. У неё оставалось только одно. Её воля. Искажённый, изувеченный островом, но всё ещё живой дар.

Она знала, что это неправильно. Слова Элриндора жгли её изнутри: «Ты стала таким же манипулятором!». Но что ей оставалось? Смотреть, как он уходит?

– Бурвин, – снова позвала она его, и в её голосе появилась сталь. – Смотри на меня.

Он медленно опустил на неё свой взгляд. Его глаза были полны страдания и тоски.

И тогда она начала.

Она не пробуждала в нём страсть. Нежность была бы сейчас ложью. Вместо этого она сконцентрировалась на том крошечном искривившемся подобии дара, что ещё оставалось в её распоряжении. Она взяла свою собственную волю, свою яростную, отчаянную решимость не потерять его, и направила её на него, как луч прожектора. Она не спрашивала и не предлагала. Она внушала. Вкладывала в него свои собственные ощущения, свою собственную жажду жизни, свою боль, свою ярость – всё, что было противоположно тому холодному покою, что манил его.

Это был чистый, грубый психический насильственный акт.

Она встала на цыпочки, обхватила его лицо своими ладонями и притянула к себе, заставив наклониться. Их губы встретились. Его губы были сухими, потрескавшимися, неподвижными. Её поцелуй был не лаской, а печатью. Точкой приложения силы.

– Чувствуй, – прошептала она ему в губы, и её слова были заклинанием. – Чувствуй жизнь.

Она послала ему импульс. Вспышку воспоминания. Не его, а своего. Яркий, жгучий вкус спелого персика, съеденного ею, ещё Машей, в далёком, солнечном детстве. Восторг от этого вкуса. Простой, животный восторг.

Бурвин вздрогнул. Его губы дрогнули под её губами.

Она углубила поцелуй, её язык настойчиво проник в его рот, но это не было любовной игрой. Она вспомнила жар огня в камине в Урсхолле, тепло шкуры на каменном полу, уютную тяжесть объятий. И она силой воли вложила эти ощущения в него, заставила его нервные окончания отозваться на несуществующий жар, его кожу – почувствовать несуществующую мягкость.

– Чувствуй тепло, – приказала она, и её голос вибрировал.

Она чувствовала, как его большое тело начинало медленно оттаивать. Его руки, висевшие вдоль тела, поднялись и обхватили её, но в его объятиях не было страсти. Был голод по тому, что она ему дарила. По тем призрачным ощущениям, что она в него вкачивала.

Она повела его от костра. К ревущей крови. К радости движения. Она вспомнила полёт с Игнисом над склонами Пиков Раздора, ветер, свистящий в ушах, жар в лёгких, ликующий крик, вырывающийся из груди. И она передала ему это. Заложила этот вихрь в его застывшую душу.

Он застонал, низко, глубоко, и его объятия стали крепче. Он прижал её к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Но она не сопротивлялась. Она продолжала. Она была машиной по производству иллюзий, фабрикой по изготовлению радости.

Она опустила руки, стала расстёгивать его простую кожаную одежду. Её пальцы скользнули по его груди, покрытой густой шерстью. Она не ласкала, а наносила на его кожу заклинание. Каждое прикосновение было заряжено внушением. Вспышка удовольствия от прохладной воды в жаркий день. Сладкая тяжесть усталости после честной работы. Грубый, простой восторг плоти.

Он пал на колени перед ней, его огромная голова уткнулась в её живот. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Она запустила пальцы в его густые волосы и продолжила свою работу. Она говорила ему, шептала, вбивала в его сознание: «Жизнь. Сила. Радость. Жажда. Голод. Боль. Всё это – ты. Всё это – хорошо».

Она заставила его подняться, повернула его и прижала спиной к холодному чёрному валуну. Его тело было огромным и податливым, как глина в её руках. Она сбросила с себя платье, как жрец, снимающий покровы с ритуального предмета. Её кожа покрылась мурашками от холодного воздуха, но внутри неё пылала адская кузница, где ковались чувства для него.

Она прильнула к нему всем телом, кожей к коже. Его тело было горячим, теперь уже по-настоящему горячим, разогретым искусственно вызванной яростью жизни. Она обвила его шею руками, притянула к себе и снова поцеловала, жестко.

– Живи, – прошептала она ему в губы, вкладывая в это слово всю мощь своего искажённого дара. – Хочешь ты того или нет. Живи.

Она взяла его руку, его огромную, способную раздробить скалу ладонь, и прижала её к своей груди. К своему сердцу, которое бешено колотилось от усилия, от напряжения, от греха, который она совершала.

– Чувствуй, как оно бьётся. Это жизнь. Моя. И теперь твоя.

Потом она повела его руку ниже, по своему животу, к самой сокровенной части себя. Она была сухой, неготовой. Но это не имело значения. Это не было про любовь или желание. Это был ритуал. Акт жизни через самое примитивное соединение.

Она помогла ему, направляя его, всё ещё находящегося в полусне, в трансе, вызванном её волей. Когда он вошёл в неё, она издала короткий, сдавленный звук. Было больно. Сухо, грубо, невыразимо больно. Но она стиснула зубы и продолжила. Она двигалась, прижималась к нему, обнимала его своими ногами, закинутыми за его мощную спину, и продолжала вливать в него, вливать, вливать… Радость. Гнев. Страсть. Боль. Всё, что угодно, только не апатичный покой.

Он рычал, низко, по-звериному, его тело напрягалось, его движения становились всё более резкими, неуклюжими. Он был инструментом в её руках, и она играла на нём, выжимая из него звуки жизни, какие могла. Он достиг пика с громким, протяжным стоном, в котором было больше муки, чем наслаждения. Его семя, горячее и живое, заполнило её, стало физическим символом того жизненного начала, которое она ему вернула.

Она сама не почувствовала ничего, кроме пульсирующей боли и леденящего душу удовлетворения от выполненной задачи. Он не потерян. Он останется.

Он рухнул на неё, весь мокрый от пота, дрожащий. Его тяжесть придавила её к камню, но она выдержала. Она лежала, глядя в серое, безразличное небо, и чувствовала, как её собственная пустота растёт, заполняясь чем-то тёмным и липким – стыдом.

Постепенно его дыхание выровнялось. Транс рассеялся. Иллюзии, которые она ему подарила, стали таять, как дым. И осталась лишь голая реальность. Боль от грубого соития. Холод камня за спиной. И осознание того, что только что произошло.

Он медленно поднял голову и посмотрел на неё. Его глаза, ещё несколько мгновений назад полные искусственной жизни, теперь снова были пустыми. Но это была не пустота «Сферы». Это была пустота обмана.

Он отстранился от неё, его движение было медленным, полным неизъяснимой усталости. Он посмотрел на своё тело, на её тело, на следы их грубого соединения. И тогда по его лицу, по его доброму, простому лицу, потекли слёзы. Тихие, горькие, безнадёжные.

– Ты… ты вернула мне боль, – прошептал он, и его голос был поломан. – Ты заставила меня снова всё чувствовать. Но… это не было настоящим. Это был твой приказ. Твоя магия.

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было обвинения. Был лишь бесконечный, всепоглощающий стыд и ощущение чудовищного мошенничества.

– Я чувствовал радость… но это была не моя радость. Я чувствовал страсть… но это была не моя страсть. Ты обманула меня, Ксилара. Ты обманула мою душу.

Он поднялся на ноги, его движения были тяжёлыми, как у очень старого, усталого зверя. Он не смотрел на неё больше. Он повернулся и медленно, шаг за шагом, пошёл прочь, обратно в лагерь, оставляя её одну у холодного чёрного валуна, на краю мёртвой зоны.

Она осталась сидеть на земле, прижимая к себе скомканное платье. Тело ныло, между бёдер саднило от боли. Но внутренняя боль была сильнее. Она только что спасла его от «Серой Сферы». Но какой ценой? Она совершила над ним насилие. Не физическое – с этим он бы справился. Душевное. Она изнасиловала его волю, подменив его истинные желания своими фантомами.

Она удержала его в строю. Но потеряла навсегда. И частичку себя тоже.

Она обхватила колени руками, прижалась лбом к ним и зажмурилась, но слёз не было. Лишь ледяной, безмолвный вопль внутри, который заглушался ядовитым шёпотом голосов Йормунда: «Манипуляция. Контроль. Ты идёшь их путём. Чем дальше, тем больше ты становишься на них похожа».