Читать книгу Искушение Ксилары. Книга десятая - - Страница 6

Малекар нашёл её на рассвете. Серое небо над островом лишь незначительно просветлело, сменив цвет мокрого пепла на цвет больной кожи. Ксилара сидела на том самом чёрном валуне, где всего несколько часов назад совершила над Бурвиным своё тёмное таинство. Она не спала. Она не могла. Каждый раз, закрывая глаза, она видела его лицо, искажённое болью обмана, и слышала шёпот голосов Йормунда, ставший теперь навязчивым, неумолимым хором.

Он появился беззвучно, как тень. Его тёмные одежды сливались с базальтовыми скалами, и лишь бледное, отточенное лицо выделялось в унылом свете.

– Интересное выражение лица, моя дорогая Буря, – прошепелявил он. На его губах играла та же тонкая, изучающая улыбка, что и всегда, но сегодня в его глазах горел новый огонь. Огонь одержимости. – На нём смешались стыд, отчаяние и… любопытство. Прекрасная, разрушительная комбинация.

Ксилара даже не вздрогнула. Её эмоции были выжжены дотла.

– Оставь меня, Архитектор. У меня нет сил для твоих игр.

– Но именно игры – это всё, что у нас осталось, – он подошёл ближе и сел рядом с ней на камень, изящно подобрав ноги. Его плечо почти касалось её плеча. – Они там, – он кивком указал в сторону лагеря, – рычат, ссорятся, готовятся к штурму, который станет для них самоубийством. Они мыслят категориями силы. Но сила здесь бесполезна. Как и твой прекрасный, хаотичный дар.

– Я это поняла, – горько выдохнула она.

– Нет, – он покачал головой. – Ты поняла лишь то, что не можешь контролировать их так, как хотела бы. Но ты не задалась главным вопросом. Что такое эта «Сфера»? Не их машина. Не их идеология. А сам феномен. Этот… покой. Что он из себя представляет?

Она наконец повернула к нему голову.

– И что?

– Я предлагаю эксперимент, – его глаза сверкнули. – Рискованный. Болезненный. Возможно, даже смертельный для рассудка. Но какой восхитительный по своей сути!

Он вытянул тонкий палец и указал на одинокую фигуру солдата «Серой Сферы», который мирно патрулировал границу мёртвой зоны в сотне шагов от них. Мужчина лет тридцати, с обычным лицом, на котором застыла та самая блаженная, ничего не выражающая улыбка.

– Они утверждают, что их мир – идеален. Лишён страданий. Мы считаем это иллюзией. Колдовством. Но что, если это не так? – Малекар наклонился к ней, и его шёпот стал похож на шипение змеи. – Что, если это новая форма бытия? Чтобы понять врага, нужно мыслить как он. А чтобы мыслить как он… нужно почувствовать то, что чувствует он.

Ледяная игла страха пронзила онемевшую душу Ксилары.

– Ты предлагаешь…?

– Я предлагаю нам слиться с ним. С его сознанием. Не атаковать, не подчинять. Просто… войти. Окунуться в этот покой. Увидеть его мир его же глазами.

– Это безумие! – вырвалось у неё. – Мы можем не вернуться! Мы можем заразиться этим…

– А что мы теряем? – он мягко парировал. – Твоя вера в себя уже треснула. Твои союзники отворачиваются от тебя. Мой интерес к этому миру иссякает, ибо хаос, который ты олицетворяешь, сдаёт позиции. Что страшнее – рискнуть или медленно угаснуть здесь, в этой серой тоске? Кроме того, – его улыбка стала шире, – разве ты не хочешь узнать правду? Увидеть, не является ли их путь… лучшей альтернативой?

Это был самый опасный соблазн. Правда. После всего, что она натворила, после всей боли, которую причинила, не лежал ли покой в самом конце пути? Не была ли «Сфера» права?

Она посмотрела на солдата. На его умиротворённую походку. И кивнула.

– Как?

– Свяжись со мной, – приказал Малекар. – Твоим даром. Нежнее, чем с тем медвежьим королём. Точечнее. Создай между нами мост. А я… я найду способ прицепиться к сознанию того человека. У меня есть свои методы.

Она закрыла глаза, отбросив остатки страха. Внутри царила пустота, и это, как ни парадоксально, помогло. Ей не нужно было пробиваться через собственные эмоции. Она нашла ту самую искру дара, придавленную гнётом острова, и осторожно, как хирург, направила её к Малекару. Не в сердце его желаний, а в самую суть его ментальной оболочки.

Он воспринял её вторжение с довольным вздохом. Его сознание было похоже на лабиринт из чёрного стекла и хрусталя, где каждая грань отражала искажённое изображение. Холодное, сложное, прекрасное и абсолютно бесчеловечное.

– Прекрасно… – прошептал он. – Теперь мой ход.

Она не видела, что он делает. Но почувствовала, как его воля, острая, как бритва, вытянулась из их общего ментального пространства и тончайшей нитью устремилась к солдату. Это не было магией. Это было чем-то более древним и фундаментальным. Искусством ментального проникновения, которым владели лишь самые одарённые и безрассудные из дроу.

Нить коснулась солдата. И мир рухнул.

Не взрыв, не боль. Всё вокруг – пещера, чёрный песок, серое небо – попросту исчезло. Растворилось. Их сознания, слитые воедино, провалились в воронку ослепительной белизны.

И это была не слепота. Это был… свет. Чистый, ровный свет, наполняющий всё. Не было ни верха, ни низа. Не было тела. Был лишь покой. Абсолютный, всеобъемлющий, невыразимый словами.

Затем появились образы. Воспоминания солдата.

Он шёл по улице города, но это был не Лузарис с его сияющими куполами и не Имордис с его бьющей в нос чувственностью. Это был город из белого, мягко светящегося материала. Плавные линии, отсутствие углов. Воздух был таким же чистым и безвкусным, как на острове. Люди вокруг улыбались той же умиротворённой улыбкой. Никто не спешил. Никто не кричал. Не было ни попрошаек, ни знати. Не было грязи, нищеты, болезней.

Ксилара ждала подвоха. Ждала, что под этой оболочкой скрывается ужас, контроль, боль. Она пыталась пробиться глубже, в самые потаённые уголки этого сознания.

И не нашла ничего.

Не было подавленных страстей. Не было тайных обид. Не было страха перед будущим или сожалений о прошлом. Не было даже скуки. Было лишь… ровное, ничем не омрачённое существование. Воспоминание о тёплом дне, проведённом в саду, где цвели цветы без запаха. О беседе с другом, в которой не было споров, лишь обмен простыми, не несущими эмоциональной нагрузки фактами. О трапезе, питательной и безвкусной, утолившей голод, но не доставившей удовольствия.

Это не была иллюзия. Она ощущалась на уровне, недоступном для любого колдовства. Это была реальность. Иная, чужая, но реальность. Мир, где исполнено самое сокровенное желание любого живого существа – не испытывать боли. Никогда.

Шок был настолько всепоглощающим, что их слитное сознание чуть не рассыпалось. Ксилара чувствовала, как холодный, аналитический ум Малекара, всегда искавший изъяны и боль, столкнулся с совершенной, непроницаемой гладью. В нём не было места для его искусства. Не было точки приложения.

Они пробыли в том сознании всего несколько мгновений, но этого хватило с лихвой. Когда нить оборвалась, и их выбросило обратно в их тела, сидящие на холодном камне, оба вздрогнули так, словно получили удар током.

Ксилара открыла глаза. Мир вокруг – грязный, пахнущий морем и страхом, полный резких звуков и грубых красок – показался ей чудовищно уродливым, болезненным, неправильным. Слёзы выступили на её глазах, но это были не слёзы радости возвращения. Это были слёзы потери. Потери того идеального, безболезненного покоя, который она только что вкусила.

Малекар сидел, выпрямившись, его пальцы впились в камень. Его лицо было искажено. Не отвращением. Не восторгом. Это было нечто третье. Голод. Яростный, неудовлетворённый голод.

– Это… реально, – прошипел он. – Это не обман. Это… эволюция. Конец страдания. – Он повернул к ней горящий взгляд. – Ты понимаешь? Они победили! Они нашли способ! Они вырезали саму возможность боли! Это… это…

Он не находил слов. Его мир, построенный на страдании как на высшей форме искусства, рухнул. Перед ним открылась бездна иного совершенства – совершенства отсутствия.

Ксилара чувствовала то же самое. Соблазн был могущественнее, чем когда-либо. Просто сдаться. Принять это. Избавиться от стыда, от боли, от ответственности, от этой вечной, изматывающей борьбы.

И тогда, в этом смятении, в этом шоке от открывшейся бездны, между ними что-то щёлкнуло.

Взгляд Малекара изменился. В нём не было желания. Была ярость. Ярость существа, чью суть только что поставили под сомнение. И потребность. Потребность доказать, что он всё ещё существует. Что он – плоть, кровь, боль, а не тот безмятежный призрак в белом мире.

Она почувствовала то же. Что грубость и хаос её тела – это не иллюзия.

Он набросился на неё первым. Не с поцелуем, а с укусом. Его губы впились в её шею, не лаская, а метя, оставляя синяк, заявляя права. Его руки с такой силой впились в её плечи, что на следующий день точно останутся фиолетовые отпечатки.

Она ответила ему с той же агрессией. Её пальцы вцепились в его идеально уложенные волосы и дёрнули, заставляя его голову запрокинуться. Их губы встретились в поцелуе, который был больше похож на схватку – губы распухли, язык был не инструментом ласки, а орудием вторжения.

Никаких нежностей. Никаких прелюдий. Это была битва. Попытка через боль, через грубое, животное соединение вернуть себе ощущение реальности, отвоевать свою идентичность у того призрачного покоя.

Он сорвал с неё платье, ткань с треском разорвалась. Она впилась ногтями в его спину, царапая кожу до крови, и он застонал – не от наслаждения, а от торжества. Боль была доказательством. Его боль. Её боль.

Он прижал её к холодному, шершавому камню, и вошёл в неё одним резким, болезненным толчком. Она вскрикнула, её ногти впились ему в плечи. Не было смазки, не было готовности, лишь сухое, жгучее трение, подтверждающее, что они всё ещё здесь, в мире страданий.

Он двигался в ней с жестокой, почти механической ритмичностью. Каждый толчок был ударом, отпечатывающим его существование на её плоти. Она отвечала ему, двигаясь навстречу, её бёдра встречали его с той же яростью. Их тела столкнулись не в страсти, а в отчаянной попытке доказать что-то самим себе. Что их хаос ценнее того стерильного покоя.

Она кусала его губу, чувствуя вкус крови – медный, реальный, ужасный и прекрасный. Он схватил её за горло, не сжимая, а просто чувствуя под пальцами пульсацию её ярости, её жизни.

Это был не секс. Это было ритуальным убийством того призрака совершенства, что они только что видели. Каждый стон, рождавшийся от боли, был победным кличем. Каждая капля пота, каждая царапина, каждый синяк – знаком их сопротивления.

Когда он достиг кульминации, его тело напряглось, и он издал низкий, сдавленный крик, больше похожий на рык загнанного зверя. Его семя, горячее и живое, заполнило её, стало последним, яростным отрицанием небытия.

Она не кончила. В этом не было необходимости. Цель была достигнута. Они оба, тяжело дыша, лежали на камне, их тела были покрыты потом, кровью и следами яростных ласк. Боль пульсировала в такт их сердцам.

Они лежали молча, глядя в серое небо. Шок от увиденного в сознании солдата никуда не делся. Соблазн покоя оставался таким же сильным. Но теперь он был окрашен этим новым, горьким знанием. Они доказали свою реальность ценой боли. Но разве это не было тем самым хаосом, от которого «Серая Сфера» предлагала избавиться?

Малекар первым нарушил молчание.

– Теперь я понимаю, – прошептал он, его голос был хриплым. – Их мир… он идеален. Но он мёртв. А мы… – он повернул голову и посмотрел на неё, и в его глазах плясали знакомые искры, но теперь в них была и тень чего-то нового – уважения к врагу. – Мы – гниющая, страдающая, отвратительная плоть. И я… я выбираю гниение.

Ксилара ничего не ответила. Она просто лежала, чувствуя, как боль между её бёдрами напоминает ей о том, кто она есть. И задаваясь одним-единственным вопросом: а какой выбор сделают остальные, если увидят то, что увидели они?