Читать книгу Прятки в облаках - - Страница 3

Позже, ворочаясь без сна и бесконечно проигрывая эту неловкую сцену в голове, Маша ела себя поедом: не позаботилась заранее о том, чтобы научиться достойно падать в обмороки. Вышло у нее это до крайности нелепо: она просто начала заваливаться на бок, наткнулась плечом на стену да и сползла по ней на пол. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, а когда Маша очнулась, то первое, что увидела, – это довольно потрепанные мужские кеды в метре от себя, а также не слишком чистый паркет с разводами от тряпки.

Унизительно.

Потом она услышала неразборчивое бормотание, обладавшее, однако, четким ритмом: Дымов заговаривал стакан воды – очевидно чем-то авторским. Словесники терпеть не могли делиться своими наработками, поэтому часто достигали невероятных вершин в подобных бормотаниях. Чтобы враги, значит, не разобрали ни слова.

Кеды зашевелились, и перед Машей появилось лицо Дымова – спокойное и только немного озабоченное. Как будто он увидел плохо написанную контрольную, а вовсе не… Окровавленными ошметками вспыхнули отвратительные воспоминания, и Маша едва не задохнулась от омерзения.

– Пейте, – велел Дымов, сунув ей в руки стакан. Зубы застучали по граненому стеклу, в горло торопливыми глотками влилось тепло.

– Вода нестабильна, – пролепетала Маша, как будто это было самым важным сейчас, – ее сложно правильно заговорить.

– На втором курсе все сложно, – ответил Дымов без улыбки. Его темные глаза были серьезными и внимательными.

Маша вдруг подумала: старший брат, Димка, Циркуля не помнил – значит, тринадцать лет назад тот еще не преподавал здесь. Зато в Сенькины студенческие годы некий Дымов уже был – тощий, до смерти испуганный, то ли практикант, то ли стажер, а то ли младший сотрудник, которого никто в грош не ставил. Маша удивлялась, разглядывая старые снимки и не узнавая в молодом растрепе привычно насмешливого Сергея Сергеевича.

Так захотелось оказаться дома, листать с братьями альбомы, слушать их воспоминания про беззаботное университетское время, а не сидеть тут на полу с неуклюже подвернутыми ногами.

– Я все папе расскажу, – по-детски вдруг всхлипнула Маша, – он у меня знаете какой… ух!

– Кто же не знает Валерия Андреевича, его портрет прямо в главном холле висит. Я, кстати, тоже проходил у него подготовку.

– Да ну? – не поверила Маша. Эта макаронина?

Заговоренная вода творила с ней странные штуки: неудержимо тянуло на болтовню и – ужас! – на хихиканье. Как будто она была одной из тех пустоголовых девиц вроде Дины Лериной, которые только и знали, что улыбались всем подряд безо всякой причины.

– Я тоже буду висеть в холле, – заявила Маша. – Мой портрет то есть… Среди остальных двадцати, нет, десяти самых выдающихся выпускников. Туда, между прочим, Олежку тоже чуть не повесили, но он вдруг все бросил – и универ, и вечернюю полицейскую академию – и начал делать детские игрушки.

– Олег Рябов, – нахмурился Дымов, будто перебирая в памяти вереницу своих учеников. – Продвинутая механика, верно?

– Любимчик Лаврова, – наставительно подняла палец вверх Маша, – а Лавров – зверюга!

– И никто из вашего многочисленного племени не выбрал своей специализацией лингвистику, – вздохнул Дымов.

– Сами вы племя, – обиделась Маша. – Мы – Рябовы. У нас амбиции!

– Ну да. Помнится, не далее как две недели назад некто Константин Рябов, пятикурсник с боевки, весьма амбициозно стырил у Глебова рецепт приворота и не придумал ничего лучшего, чем использовать его на Фее-Берсерке… то есть на Инне Николаевне.

Маша о подвигах брата ничего не слышала и зашлась от смеха. Приворожить Фею-Берсерка, беспощадную и мускулистую тренершу, ну надо же!

– Костик у нас бестолочь, – с нежностью признала она. – В прошлом году он…

– Вставайте уже, – перебил ее Дымов, подавая руку. – Есть же стулья, в конце концов. Еще воды?

Она помотала головой – возвращение к реальности отдалось ноющей тревогой в груди.

– Маша, – проникновенно произнес Дымов, бережно подняв ее с пола, и она насторожилась. Не привычная «Мария» и даже не «Рябова» – ох, не к добру такая внезапная фамильярность. – А давайте мы пока вашей семье ничего сообщать не будем.

Началось!

– С чего бы это, Сергей Сергеевич? – нахмурилась Маша.

– Ну мы же не знаем пока толком, что именно сегодня у менталистов бабахнуло. Может, это вообще был чей-то ночной кошмар.

– Чей? – уныло спросила она. У репутации ее отца была и обратная сторона: связываться с ним никому не хотелось. Проблем потом не оберешься.

Военный офицер в отставке, мастер боевых искусств, заслуженный-презаслуженный наставник, он не отличался покладистым характером, а уж на пенсии и вовсе стал на диво своенравным.

«Никакого удержу нет», – жаловалась мама, когда отец снова рвался кого-то там обличать и карать.

– Ну вот хотя бы вашего брата, Константина, – пожал плечами Дымов. – Или ухажера. Или… впрочем, надо уточнить радиус воздействия.

– Нет у меня никакого ухажера, – буркнула Маша. – А Костику вообще не до меня! Он из всех братьев самый младший, балованный. У него бурная студенческая жизнь, понимаете ли, он тут берсерков привораживает, я его и не видела с начала года. С чего бы ему такую жуть представлять?

– Я обещаю, – мягко проговорил Дымов, как будто говорил с капризной воспитанницей детского сада, – что доведу ситуацию до сведения ректора и декана ментально-когнитивного факультета. Они обязательно разберутся с тем, что случилось. Но пока мы обойдемся без группы поддержки, да?

– А потом поздно будет. – Маша изобразила, как размахивает ножом, и тотчас зажмурилась от страха.

– А что, Рябова, у вас есть смертельные враги?

А что, если бы они вдруг завелись, то оповестили бы об этом в письменном виде?

Но в словах Дымова был резон: некому было желать тихой Маше смерти, тем более такой кровавой. Вся эта дичь не могла быть реальной, глупость какая-то.

Расхрабрившись, Маша поднялась со стула и сухо кивнула Дымову.

– Да нет никаких врагов, Сергей Сергеевич, откуда. Хорошо, я дождусь результатов университетской проверки.

– Вы очень здравомыслящая девушка, – с облегчением улыбнулся Дымов.

Здравомыслящая или нет, однако стоило Маше добраться до комнаты в общаге, как действие волшебной водички закончилось. Она рухнула на свою кровать у окна, радуясь, что соседки еще не вернулись, накрылась одеялом с головой и принялась дрожать от страха.

А вдруг в университете завелся маньяк?

В то, что Маша действительно кому-то умудрилась перейти дорогу, не верилось. Она даже не спорила никогда.

Ну, может, иногда – с Федей Сахаровым, но это по делу! Они второй год соревновались за первое место на курсе и время от времени схлестывались по учебным вопросам. Но Федя был таким лопоухим, что на убийцу никак не тянул. Да в такой смешной круглой голове все равно ничего, кроме учебников, не помещалось, а в этом году его к тому же совершенно перемкнуло на выборе специализации.

Или вот Китаеву Маша на прошлой неделе сказала что-то резкое, но от других девушек он и не такое слышал, потому что был хамом и при этом мнил себя ловеласом. Она сама видела, как однажды Таня Морозова впечатала в китаевскую лапу шпилькой, тот потом неделю хромал.

Больше никаких конфликтов Маше на ум не приходило.

Хлопнула дверь, и веселый Викин голос звонко произнес:

– Вот и тихая мышь наша Маша на Грекова глаз положила!

Рывком сев на кровати и сбросив одеяло, Маша оглядела опешивших от неожиданности соседок.

– Кто сказал, что на Грекова? Кто решил, что положила? – резко спросила она.

Аня и Вика растерянно переглянулись.

– А, ты здесь, – пробормотала Аня, – мы не заметили.

Университет придерживался той точки зрения, что студентов разных курсов и факультетов можно и нужно перемешивать в одном котле. С Аней, четверокурсницей с хозяйственно-бытового, Маша жила с прошлого года. Вика, хорошенькая кудрявая хохотушка, поступила только этим летом, заменив выпустившуюся Олю Ортикову, голосистую красотку, распевавшую по утрам оперные арии.

Маше не было дела ни до кого из них, у нее не хватало времени и желания принимать участие в бесконечном чириканье.

«А у Дины новый хахаль, а Ленка снова губы поменяла, а Таня совсем чокнулась…» Бла-бла-бла. Ну что в этом может быть интересного?

Поэтому обычно Маша делала вид, что она человек-невидимка, и ее неожиданное появление из-под одеяла озадачило девчонок.

Так-то они не были вредными, просто утомительными.

– Ну, – Вика замялась, – Маш, ты только не расстраивайся, ладно?

Что, интересно, ее может расстроить больше, чем сцена собственного убийства?

– Просто в столовке, – подхватила Аня, бегая глазами, – ну, нам запрещено смотреть, да только ведь оно р-р-раз – и выскочило из ниоткуда.

– Та-а-ак, – преисполненная мрачными догадками, протянула Маша. – Что выскочило?

– Ну видение… или фантазия, кто его знает, что там у менталистов убежало. Как Андрюша Греков тебе цветы дарит… А сам на одном колене стоит, вот потеха. – Вика толкнула Аню локтем, и та поспешно заткнулась, для верности прикусив губу.

– Какие цветы? – быстро спросила Маша.

– А? – Вика моргнула. – Ирисы вроде.

Застонав, Маша снова рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку.

Про ирисы она мечтала этим утром – вот на семинаре Глебова и мечтала! Увидела у Морозовой платок с этими цветами и сменила в своих грезах красные розы на сиреневые ирисы. Так ведь приятнее.

Значит, не кошмары.

Значит, мечты.

Притом совсем свежие, буквально сегодняшние.

– Маш, да не переживай ты, – бодро сказала Аня. – Грекова вообще все хотят. Это еще повезло, что все прилично обошлось, без эротики. Аринка вон в коридоре ругается, что на нее какое-то порно выскочило, стыдоба, говорит, она приличная девушка.

– Аринка приличная девушка? – хмыкнула Вика. – Да она каждый день в стельку, собственную кровать найти не может, вчера в душевой заснула.

– Правда, что ли? – оживилась Аня.

– И что, много народу в столовке было? – с отчаянием вопросила Маша.

– Раз-два и обчелся, – жалостливо соврала Вика.

– А может, это вообще грековская фантазия, не моя?

– Конечно, грековская, – фальшиво заверила ее Аня.

Ах, чтоб их.

Всем же понятно, что если Греков и представляет себя с кем-то, то вовсе не на одном колене и с букетом.

В Андрюшином видении, как пить дать, присутствовало бы черное кружевное белье или еще что похлеще.

– А Ленка из соседней комнаты у нас с ментально-когнитивного, да? – уточнила Маша, размышляя о том, не сменить ли ей внешность.

– Вроде да, – неуверенно пожала плечами Вика. – Только она злая всегда как собака, не подходи – укусит. На что она тебе сдалась-то?

– Маш, все всё забудут уже завтра. – Аня зашвырнула сумку с учебниками в угол и плюхнулась на свою кровать. – Ректорша тоже хороша: отвернуться, говорит, полагается, покинуть помещение. А они же прям из ниоткуда выскакивают! Что, теперь весь день с закрытыми глазами ходить?

Маша ничего не ответила, не в силах решить, от чего ее быстрее хватит кондратий: от ужаса или позора.

Проревевшись под тактично приглушенные разговоры девчонок, она все же собралась с силами и решила, что она сама себе кузнец. Ни Циркуль, ни ректорша не внушали ей доверия, у них и без нее хаос. Какое им дело до второкурсницы Рябовой, когда весь университет ходуном ходит.

* * *

В те редкие случаи, когда Маше доводилось заходить в соседние комнаты, она всегда радовалась, что Аня у них вся такая хозяйственно-бытовая. Их скромная обитель выглядела куда лучше, чем у остальных: ни трещин на стенах, ни скрипящих кроватей, ни отваливающихся дверей шкафов.

Лена Мартынова указала на колченогий стул, который выглядел столь ненадежно, что Маша осталась стоять. На паутину в углу она старалась не смотреть.

– Рябова, ты совсем идиотка? – Все высокомерие этой фразы смазалось шмыганьем. Девчонки болтали: Лена как-то неудачно попыталась исправить себе нос, так что он стал вдвое длиннее обычного, к тому же из него беспрестанно текло. – Теорию вообще не помнишь?

– Так ведь на третьем курсе дают, – робко напомнила Маша.

– А библиотека на что? А учебники для кого? Я что, справочное бюро?

Ох, зря Маша пришла. И правда, Ленка злая как собака. Сложно ей, что ли, ответить на простой вопрос?

– Нет, Рябова, – вдруг смилостивилась та, – узнать, кому принадлежит видение, как правило, не представляется возможным. Как ты отследишь потоки?

– Совсем-совсем?

Видимо, Маша выглядела так жалко, что Лена только глаза закатила.

– Вот что, иди-ка ты к Плугову с Власовым, – посоветовала она недовольно.

– К кому?

– К сегодняшним героям, Рябова. Экспериментаторам хреновым. Поставили весь универ на уши, и ведь этих гаденышей даже не отчислят. Декан с них только пылинки сдувает, припадочный наш. Ох и дернуло меня на менталистику идти, лучше бы я к Бесполезняк подалась, там хоть спокойно!

– На факультет времени? У них же тухло и скучно.

– Вот именно, – желчно ответила Лена и опять шмыгнула носом.

– Рябова, да ты обнаглела, – решила вмешаться Дина Лерина, которая во время этого разговора была занята тем, что увлеченно наносила макияж перед зеркалом. – Это у нас-то во времени тухло? Да наша Вера Викторовна самая задорная из всех преподов.

Видела Маша эту задорную – в чем только дух держится? Дряхлая старушка-одуванчик, получившая свою кличку Бесполезняк за то, что ее специалисты не имели права ни во что вмешиваться. Теоретики.

На вводной лекции она битых два часа размусоливала, что временны́е линии – субстанция столь хрупкая, что и думать не сметь о том, чтобы к ним прикоснуться.

На этот факультет шли те, кто собирался провести свою жизнь за никому не нужными научными изысканиями. Типа Дины – у той-то на уме был только флирт, а не учеба. Маша то и дело видела ее то с одним студентом, то с другим. Эту бы энергию да в полезное русло.

– Прости, пожалуйста, – тут же смешалась Маша, ни в коем случае не желая обидеть Дину. – Я ляпнула, не подумав.

Дина махнула рукой, сворачивая чары красоты, увы, очень нестойкие. Удовлетворенно улыбнулась своему отражению.

– Принято, – легко отозвалась она. – Эй, Рябова, корпус три «В», комната пятьсот двенадцать.

– Что?

– Плугов, Власов. Ты же к ним собралась?

Маша обомлела: в мужское общежитие?

Ну нет.

На такое ей никогда решительности не хватит.

– Спасибо, – пролепетала она и убралась прочь, пока Лена опять не принялась ругаться.

Впрочем, Плугов и Власов заявились к ней сами – прямо наутро.