Читать книгу Герой не нашего времени - - Страница 2

Ночное поле боя освещалось пожарами. Зарево, кровавое и неровное, было видно за многие километры, но враждующие армии сидели в своих окопах, вглядываясь во тьму. Эту передышку принимали как дар и как наказание.

Вернер занял своё место рядом с пулемётным расчётом, его караул выпал на ночь. Он машинально ощупывал холодный металл лопатки – на рукояти были зазубрины, следы прошлых боёв. Это успокаивало. Слишком уж неестественной была тишина, наступившая после недели артобстрелов. Она не была пустой – она была густой, давящей, как вата. И сквозь неё порой пробивался шёпот. Или ему только казалось?

За пулемётом сидел крупный солдат, усатый, в потрёпанной униформе. Усталость за долгие годы войны въелась в каждую его черту, но днём он неизменно старался подбодрить товарищей. Рядом с ним, словно тень, сидел заряжающий, в противогазе, весь обвешанный пулемётными лентами. Третьим был совсем юнец, словно ещё вчера он сидел на занятиях в университете.

– Ты недавно здесь, да? Я не видел тебя раньше, – начал разговор пулемётчик, его голос прозвучал громко в звенящей тишине.

– Прибыл в дивизию недавно, для усиления фланга, – ответил Вернер, заставляя себя оторвать взгляд от непроглядной тьмы за бруствером.

– Много я повидал вашего брата. Но ты не первый день на войне, – прищурился пулемётчик.

– Мне приходилось побывать в нескольких «мясорубках», – с кривой ухмылкой ответил Вернер.

– Меня зовут Рико, Рико Зигер из 5-го расчёта. Здесь ещё меня могут называть «Папа Рик».

– Вернер. Вернер Мецгер.

– Что ж, будем знакомы, – сказал пулемётчик, с улыбкой поглаживая свои большие усы, – а это – наш расчёт, малыш Полек и Семнадцатый.

Полек поправил свои очки и отсалютовал, а заряжающий молча кивнул. Огонь пожаров зловеще отражался в стёклах его противогаза, скрывая лицо.

– А имя у него есть? – спросил Вернер.

– Наверняка есть, но он всегда молчит, – пожал плечами Рико.

– И почему он – Семнадцатый?

– Потому что именно столько у меня сменилось заряжающих за эту войну. Ну, и нашивка у него с числом 17. Какое совпадение, не правда ли?

– Статистически маловероятно, но в условиях войны все законы теории вероятностей дают сбой, – вставил свою реплику малыш Полек, не отрывая взгляда от своей винтовки.

– Он изучал математический анализ, – уточнил Рико.

– А почему Семнадцатый в противогазе? – снова спросил Вернер. Ему было не по себе от этого безмолвного присутствия.

– Газы. Говорят, он один выжил из своей роты после одной… атаки. И с тех пор не снимает. Никто не видел его лица. Даже спит в нём.

При этих словах Семнадцатый не дрогнул, но всё его тело на мгновение застыло в неестественном напряжении, будто по нему ударили током. Толстая перчатка с такой силой вцепилась в патронную ленту, что казалось, металл вот-вот поддастся.

Пар выходил облачками из ртов, сидящих в окопе. От пожаров не было видно звёзд.

– Да… когда-то до войны здесь был прекрасный густой лес, а теперь – одни воронки, окопы и кучи грязи, за которые мы убиваем друг друга… – с искренним сожалением произнёс папа Рик.

– Когда-нибудь это кончится, – без особой веры в голосе сказал Вернер.

– Трупы – отличное удобрение, – безразлично констатировал Полек. – Статистика…

– Лекарство против морщин… – перебил его Рико, махнув рукой. – Люди своей жестокостью не могут создать что-то хорошее… А в таких местах… порой заводится всякое. Нечто.

– Нечто? – Вернер почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Антинаучный и безосновательный тезис, – громко и чересчур поспешно заявил Полек.

– Есть одна легенда… – Рико понизил голос, и Семнадцатый замер, будто вкопанный. – Что в этом лесу, когда-то очень давно, жили древние жрецы. И было здесь, по их мнению, место силы. А мы своей жестокостью и злобой… разбудили. Или породили. Нечто.

– Что это за «нечто»? – прошептал Вернер.

– Оно… бесформенное. Кто-то говорит, что с когтями, кто-то – что со щупальцами. Двигается молниеносно. Прячется в тенях… в каждом тёмном углу. И все, как один, говорят… о глазах. Неестественно огромных глазах. Когда оно приближается… тебя сковывает, тело немеет, и появляется это… липкое, противное ощущение.

Семнадцатый резко, почти машинально, схватился за ствол пулемёта, чтобы скрыть дрожь в руках.

– Ты рассказываешь, будто бы само это… чувство… имеет форму, – сказал Вернер, не находя нужного слова.

– А разве нет? – Рико посмотрел куда-то вдаль, поверх окопа. – Иногда самое бесформенное становится осязаемым. Особенно здесь.

В этот момент со стороны ничейной земли донёсся отдалённый, но нарастающий лязг. Все разом замолчали, вглядываясь в темноту. Тишина была взрывоопасной.

Тишина длилась всего мгновение, но показалась вечностью. Её разорвал сначала далёкий, но быстро приближающийся гул моторов, а потом – оглушительный рёв.

– Смотрите! – воскликнул Полек, его голос сорвался в писк. Он указал дрожащим пальцем по ту сторону окопов. – Они идут!

Вернер инстинктивно вжался в бруствер, прильнув к прицелу винтовки. «Ты почувствуешь Его…» – эта мысль, чужая и в то же время его собственная, пронеслась в голове, рождённая нарастающим гулом и собственным бешено колотящимся сердцем. Нет, это не голос. Это страх, принявший форму слова.

По ничейной земле, призрачные в свете зарниц и пожаров, шли солдаты. Не бежали, а именно шли – ровно, неспешно, словно марионетки. Их сопровождал оглушительный лязг гусениц – из дыма выползали стальные чудовища, ощетинившись стволами.

«Ты не сможешь устоять, ты сломаешься…» – снова зашептало в сознании Вернера. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение.

И тут началось нечто странное. Со дна окопа, из-под камней и брёвен, с визгом и писком хлынули потоки крыс. Они метались, бежали вдоль траншеи, задевая за сапоги, словно пытались унести с собой саму землю, на которой стояли люди. Всеобщий, животный ужас.

– Огонь! – раздался чей-то сорванный крик где-то по линии окопа.

Мир взорвался. Пулемёт Папы Рика затрещал, разрывая тишину на клочья. Семнадцатый, будто автомат, подавал ленту за лентой, его фигура в противогазе была воплощением безмолвной, отточенной до автоматизма ярости. Свинцовый ливень встретил наступающих.

Вернер стрелял, почти не целясь. В клубах дыма и разрывов фигуры врагов расплывались, меняли очертания. Ему померещилось, что среди них мелькает что-то тёмное, большое, двигающееся слишком быстро для человека. Но он тут же отогнал эту мысль – дым, паника, игра света.

Снова протяжный свист, нарастающий, пронизывающий до костей. Артподготовка.

– В укрытие!

Земля вздыбилась. Вернера отбросило взрывной волной, засыпало комьями мерзлой грязи. На секунду он оглох, в ушах стоял лишь оглушительный звон. Он отчаянно забился, выбираясь из-под завала. Винтовку куда-то занесло. Воздух был густым от гари и пыли.

Приходя в себя, он увидел кошмарную картину. В нескольких шагах от него, возле развороченного бруствера, на Полека навалился вражеский солдат. Но в помутнённом сознании Вернера, отравленном страхом и легендой, реальность исказилась. Лицо атакующего поплыло, расползлось, превратившись в безразмерную, чёрную пасть, усеянную осколками-зубами. Руки, вцепившиеся в Полека, вытянулись, стали гибкими, чёрными щупальцами, обвивающими его тело.

«Нечто!» – закричало что-то внутри Вернера.

Полек, парализованный настоящим, земным ужасом, не сопротивлялся, его глаза были широко раскрыты за стёклами очков, рот беззвучно ловил воздух. Раздался приглушённый, мокрый звук – и тело «Малыша» обмякло. Тень тут же рассеялась, испарилась в дыму. Над телом Полека стоял обычный вражеский солдат, выдёргивающий штык из его груди.

В следующее мгновение из клубов дыма, словно призрак, вынырнул Семнадцатый. В его руках была не винтовка, а окровавленная сапёрная лопатка. Он не кричал. Он двигался с молчаливой, хищной стремительностью. Одно короткое, сокрушительное движение – и вражеский солдат рухнул, с разожжённым черепом. Семнадцатый на секунду замер, его стеклянный взгляд из-под противогаза метнулся к Вернеру, затем он резким жестом лопаты указал вперёд, в самую гущу боя, и исчез в дыму, как будто его и не было.

Вернер, не помня себя, схватил свою лопатку и ринулся за ним. Его охватило то самое липкое, сковывающее чувство безысходности, о котором говорил Рико. Ноги стали ватными, в пальцах заныла тупая боль.

«Тебе не спрятаться…» – нашептывал страх.

Он бежал, спотыкаясь о трупы, проваливаясь в воронки. В дыму то слева, то справа возникали тени. Одна из них, высокая и бесформенная, метнулась на него.

«Ты не убежишь…»

Вернер с рёвом замахнулся и ударил. Лопата с глухим чавком врезалась во что-то мягкое. Что-то тёплое и липкое брызнуло ему в лицо, заливая глаза. «Чёрная кровь!» – просигналил мозг. Он с остервенением вытер лицо рукавом – на грязной ткани остались густые, алые, человеческие следы.

Тень исчезла, но тут же возникла сбоку, потом сзади. Она преследовала его, вырастая из каждого клубка дыма, из-за каждого остова сгоревшей техники. Везде он видел этот безразмерный оскал и огромные, пустые глаза, которые смотрели прямо в его душу.

«Я уже здесь!»

Вернер отчаянно отбивался, его лопата рассекала воздух, попадая то в пустоту, то во что-то твёрдое, с костяным хрустом. Он пробежал мимо догорающего танка, и сверху, с его башни, на него спрыгнула очередная тень. На этот раз она была чётче.

Чёрные, скользкие щупальца обвили его руки и ноги, сковывая движение. Когтистые лапы впились в плечи, тянулись к лицу. Из чёрной, бездонной массы его тела возник тот самый зловещий оскал тысячи зубов. И глаза… Два огромных, абсолютно пустых глаза, в которых не было ничего, кроме его собственного, искажённого ужасом отражения.

«Теперь ты мой!» – прошептал голос, и оскал растянулся в зловещей усмешке.

Парализующий страх достиг пика. И тогда, из самой глубины, из того места, где уже не осталось ничего, кроме животного инстинкта выживания, родился крик. Не просто крик, а вопль всего его существа, отрицающий этот кошмар.

– Пошёл… ПРОЧЬ!!!

Из последних сил, почти не контролируя движение, Вернер дёрнулся и с силой, которой сам не ожидал, всадил лезвие лопаты прямо в центр этих пустых, всевидящих глаз.

Раздался не крик, а оглушительный, пронзительный визг, от которого задрожала земля. Или это звенели его собственные барабанные перепонки? Тень не испарилась, а словно рассыпалась на миллионы чёрных осколков, которые растаяли в воздухе. Над полем боя на секунду воцарилась тишина, а потом её разорвал одинокий, истошный смех. То ли дьявольский хохот, то ли его собственное рыдание.

Вернер, совершенно выбившийся из сил, пошатнулся и провалился в чёрную пустоту беспамятства.

Сознание возвращалось медленно, будто пробираясь сквозь толщу мутной воды. Сначала физическое ощущение – ломота во всём теле, словно его переехал танк. Потом запахи – едкая гарь, сладковатый, тошнотворный дух тления и свежей крови. И только потом – звуки. Тишина. Не та, зловещая, ночная, а уставшая, опустошённая тишина после бури.

Вернер открыл глаза. Небо над головой было пепельно-серым, предрассветным. Дым почти рассеялся, и в его прорывах висело хмурое, безразличное утро. Он лежал возле своей старой позиции, у пулемётного гнезда. Крупные капли холодной росы падали с козырька каски на его лицо.

Он с трудом поднялся на локти. Картина, открывшаяся ему, была знакомой до тошноты и в то же время каждый раз новой в своём ужасе. Поле, усеянное тёмными, неподвижными фигурами. Остовы техники, похожие на скелеты доисторических чудовищ. Земля, перепаханная взрывами, превращённая в грязную кашу.

Пулемёт Папы Рика молчал. Возле него, прислонившись к брустверу, сидел Рико. Он курил самокрутку, его глаза были пусты и смотрели в никуда. Он был жив, но в нём что-то сломалось – та самая искорка, что зажигала товарищей, теперь погасла.

И тогда Вернер увидел его. Семнадцатый. Он стоял по стойке «смирно» на краю окопа, спиной к Вернеру, глядя в сторону, откуда пришла и куда отступила вражеская армия. Встречный ветер трепал полы его грязной, порванной в клочья шинели, обнажая спину. Он был без противогаза.

Вернер, превозмогая боль, поднялся и подошёл к нему. Шаги его были неуверенными, ватными.

Услышав их, Семнадцатый медленно, очень медленно повернулся.

И Вернер увидел его лицо. Это было не просто лицо измождённого человека. Это была карта многолетнего ужаса. Худая, до костей, бледная кожа, испещрённая глубокими морщинами, что легли вокруг глаз и рта не от возраста, а от постоянного, невыразимого напряжения. Губы были потрескавшимися, в струпьях, и из свежих трещин сочилась алая кровь, которую он, казалось, даже не чувствовал. Короткие волосы были седыми – не благородной сединой, а выцветшими, как пепел. Но самое поразительное – это были его глаза. Глубоко посаженные, они горели странным, пронзительным светом. В них была и бесконечная усталость, и какая-то горькая, закалённая в аду ясность.

Он смотрел на Вернера, и на его изуродованном страданием лице медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, зародилась улыбка. Она была нерадостной. Она была… понимающей.

– Ты тоже видел, – голос Семнадцатого был тихим, хриплым, непривычным к звуку, но в нём не было и тени прежнего страха. – Неважно, в какой форме. Тот, кто смотрел на тебя из темноты, живёт не там. – Он сделал жест рукой, указывая на противогаз, валявшийся у его ног. – Я носил это, думая, что спрячусь от взгляда. Но тот, от кого ты бежишь, всегда смотрит изнутри. Мы лишь рисуем ему глаза. И делаем их… – он на секунду замолчал, глядя куда-то вглубь себя, а потом прямо в глаза Вернеру, и в его взгляде читалось обращение к кому-то далеко за пределами этого окопа, – …такими большими. Вот и весь секрет. У страха глаза действительно велики. Но только потому, что это наши собственные, широко открытые от ужаса, глаза.

Он повернулся обратно к полю, к утреннему туману, поднимающемуся над трупами. Его фигура на фоне этого вселенского опустошения казалась одновременно хрупкой и невероятно прочной.

Вернер стоял рядом, не находя слов. Липкое чувство страха ушло, сменившись тяжёлым, холодным осознанием. Он смотрел на седые виски Семнадцатого, на его окровавленные губы, и понимал, что видит не последствия ношения противогаза. Он видел лицо самого Страха. Не чудовища из теней, а того, что годами точило этого человека изнутри. И это лицо было человеческим. Слишком человеческим.

Он тоже посмотрел на поле боя. И ему показалось, что в утреннем тумане ему снова подмигнули два огромных, пустых глаза. Но теперь он знал, чьи это глаза.