Читать книгу Герой не нашего времени - - Страница 9

Сначала мир потерял краски. Зелёная трава поблёкла до серого войлока, синева рек потускнела, как старое стекло, а алые маки казались брызгами высохшей крови. Потом из мира ушёл звук: птицы забыли песни, ветер стих в безжиненных кронах, и даже собственный голос в ушах становился чужим и далёким. Наконец, мир покинула воля. Люди замирали посреди дела – косарь с занесённой косой, горшечник с глиной в руках, мать, тянувшаяся к плачущему ребёнку. Они застывали, их глаза тускнели, обращаясь внутрь, в тихую, бездонную пустоту, куда медленно стекали все мысли, все желания, вся боль. Это не было нашествием орд. Это была тихая катастрофа. Это было растворение смысла.

И лишь на самом краю этого угасающего мира, на Утёсе Белой Скалы, ещё теплилась искра. Цитадель принцессы Элианы стала последним форпостом не столько против врага, сколько против всеобщего забвения. Сюда, в отчаянной надежде, стекались те, кто ещё помнил вкус свежего яблока и пыл гнева. Они знали, что это лишь вопрос времени. Что серое безмолвие поднимется по склонам утёса и поглотит их. Они ждали чуда. Или конца.

И он пришёл. Но не как чудо. Как последний, отчаянный ответ.

Он явился на рассвете, когда первый луч солнца ударил в зубцы восточной башни. Шёл пешком, ведя под уздцы могучего коня, закованного в ту же сияющую сталь, что и он сам. Его появление не было триумфальным шествием. Это было явление силы, спокойной и безмолвной, как восход светила.

Доспехи его не просто блестели – казалось, они хранили в себе само солнце. Золото, отчеканенное с непостижимым искусством, переливалось на подвижных сочленениях, а на нагруднике и наплечниках вилась сложная вязь, напоминающая то ли древние письмена, то ли карту забытых созвездий. Его лицо скрывал шлем с узкой прорезью, из-за которой не было видно взгляда. Он был живым, молчаливым воплощением долга.

Элиана встретила его не в тронном зале, а в круглой башне-обсерватории, где её брат когда-то изучал звёзды. Теперь телескопы молчали, обращённые в серое, неподвижное небо.

«Легенды говорили, что Золотой Всадник явится, когда слёз больше не останется, – начала она, не оборачиваясь. Голос её был усталым, но в нём звенела не сломленная сталь. – Они описывали тебя именно так. Сияющим. Безмолвным. Но легенды умалчивали, как сражаться с врагом, которого не взять мечом. Как отразить пустоту, Рыцарь?»

Он не ответил. Лишь подошёл ближе, и его тихие, мерные шаги по каменным плитам были единственным звуком. Он склонил голову. Отблеск от его шлема упал на её лицо.

«Мои люди забывают, как смеяться, – продолжила Элиана, наконец обернувшись. Её глаза, цвета летнего тумана, изучали его. – Они забывают вкус хлеба и боль потерь. Они становятся… идеальными. Без изъянов. Без жизни. Ты пришёл вывести нас. Но куда? Если весь мир заразился этой немотой?»

Рыцарь медленно поднял руку, закованную в латунную перчатку, и указал на массивные дубовые врата. Жест был нетороплив и непререкаем. Мы выйдем. Мы будем действовать.

Элиана кивнула, и в углах её губ дрогнуло что-то, похожее на слабую, давно забытую улыбку.

«Действие вместо слов. Возможно, это и есть единственное противоядие. Хорошо, мой немой спаситель. Выведем тех, кто ещё способен идти. Посмотрим, что осталось за пределами Утёса. И…» – она запнулась, её взгляд стал отрешенным, – «…и есть ли что-то за пределами этих странных огней, что мне снятся».

При слове «огни» Рыцарь, казалось, замер на долю секунды. Но ничего не сказал.

Их уход из цитадели был похож на исход призраков. Несколько десятков человек шли, не оглядываясь на единственный дом, оставшийся в живом мире. Только мерный стук копыт коня Рыцаря и лязг его доспехов нарушали гнетущую тишину.

Лес, в который они вступили, не был похож на обычную чащу. Деревья стояли строгими, почти правильными рядами. Их кора была неестественно гладкой, холодной на ощупь, будто отполированной за века безветрия. Хвоя не пахла смолой, а издавала слабый запах озона и сырого камня. Лес был красив, как гравюра в книге, и так же мертв.

Именно здесь, на второй день пути, Рыцарь впервые увидел Огни воочию.

Они с Элианой шли в авангарде. Внезапно он остановился, резко сжав поводья. Его шлем повернулся к просвету между двумя неестественно прямыми соснами. Там, в ложбине между холмами, висели в воздухе Они.

Это не были огни костров. Это были сгустки чистого, холодного сияния. Одни напоминали застывшие слёзы, другие – обломки кристаллов, третьи складывались в простые, но чуждые этому миру геометрические фигуры. Они не освещали лес вокруг, существуя сами по себе. Видение длилось несколько вздохов, а затем растворилось, как мираж в пустыне.

Рыцарь вздрогнул, как от удара. В висках загудело.

«Ты видишь их, да?» – едва слышно спросила Элиана. Она не отрывала взгляда от той же точки, и на её лице застыло сосредоточенное внимание. «Огни из моих снов. Они для тебя… не сон?»

Он медленно кивнул и прижал перчатку к шлему у виска – жест, полный боли и недоумения.

«Мой брат, прежде чем уйти в этот лес в последний раз, бормотал о них, – сказала она, и её голос стал тише. – Говорил, что видит «каркас мира», «швы реальности». Мы думали, это безумие, навеянное Тьмой. А теперь… теперь ты их видишь».

В тот же вечер на них напали Тени.

Существа выплыли из лесного мрака как сама тьма, обретшая тягучесть. Они не имели определённой формы – лишь сгустки полумрака. Их оружием было прикосновение. Солдат, которого коснулась щупальце-конечность, не падал замертво. Он замирал на месте, его глаза тускнели, ярость и страх на лице сменялись плоским, безразличным спокойствием. Он опускал меч и стоял, глядя в никуда.

Сражение было немым и страшным. Рыцарь стал живой стеной. Его золотой клинок, казалось, был единственной вещью в этом мире, которую Тьма не могла поглотить. Он рубил, рассекая бесформенные тела, и от ударов твари расползались с тихим, противным шипением. Он двигался с невозмутимой, смертоносной грацией, предугадывая атаки, закрывая собой Элиану.

В разгаре битвы, отрубая щупальце, тянущееся к лицу Элианы, он увидел: сквозь расползающуюся тень на миг проступили те самые Огни – ровная, идеальная сеть линий, как будто он разрубил не монстра, а кусок холста, и на миг увидел подмалёвок. Видение длилось мгновение, но впечаталось в сознание.

Тени отступили. Цена была высокой. Трое стражников стояли неподвижно, с пустыми глазами. Их нельзя было вернуть. Элиана, бледная, но не сломленная, подошла к Рыцарю. На его наплечнике осталось тёмное пятно, похожее на въевшуюся ржавчину, но холодное, как лёд.

«Они не просто отнимают жизнь, – прошептала она. – Они отнимают историю. Боль. Любовь. Всё, что делает человека человеком. Мой брат… он считал, что, если найти источник, можно всё вернуть. Он ушёл искать его. А вернулся… Князем».

Ночью у жалкого костра, что отдавал голубоватым дымом, Элиана заговорила снова, будто боялась, что тишина поглотит её саму.

«Мне иногда кажется, что всё это уже было. Этот лес. Эта дорога. Эта ночь. Словно мы ходим по кругу, а я – единственная, кто это замечает. Ты чувствуешь это?»

Он чувствовал. Чувствовал это каждой фиброй своего существа. Повторяемость узоров на деревьях, одни и те же камни у дороги, звёзды, что не двигались по небу. Это была не жизнь, а декорация. Но её вопрос, её осознание – это было ново.

Он не мог ответить. Но медленно, преодолевая невидимое сопротивление, протянул руку и накрыл её ладонь своей закованной в металл кистью. Всего на мгновение. Жест говорил: Я здесь. Я чувствую то же, что и ты.

Лес оборвался внезапно, будто декорацию сменили. Перед ними расстилалась идеально круглая поляна. Поверхность её была гладкой и чёрной, как отполированный обсидиан. В центре, на троне из того же чёрного камня, восседал Он.

Князь Тьмы.

Его латы были чёрными, но не матовыми – они поглощали свет, создавая вокруг фигуры ореол пустоты. Шлем был закрыт, и лишь в узкой прорези виднелись две точки холодного, мерцающего сияния. От него исходило ощущение окончательной, бесповоротной Потери.

«Сестра, – голос прозвучал не из-под шлема, а со всех сторон сразу, низкий и монотонный, как гул подземной реки. – Ты привела его. Последнюю искру. Она погаснет здесь, как и все предыдущие. Цикл требует завершения.»

Элиана сделала шаг вперёд. «Ты не мой брат! Мой брат был полон огня!»

«Сон? – Князь медленно поднялся. Его движения были плавными, слишком точными. – Нет, сестра. Это – пробуждение. Пробуждение от иллюзии боли, надежды, любви. Я предлагаю покой. Конец истории. Разве это не милосердно?»

Рыцарь шагнул на чёрное зеркало поляны. Его золотые доспехи вспыхнули в этом безжизненном месте вызовом. Он вынул меч. И в тот же миг из-под его ног, из самой чёрной поверхности, поднялись тени. Но не бесформенные. Это были смутные, лишённые деталей, но узнаваемые силуэты воинов в золотых доспехах. Отражения его самого. Все возможные рыцари, которые шли этой дорогой до него и пали.

Битва началась.

Это был трагический, немой балет. Рыцарь сражался против призраков самого себя. Каждый удар по тени-двойнику отдавался в его душе леденящей пустотой. Он кружился, парировал, его клинок описывал в воздухе ослепительные дуги, рассекая призрачную плоть, которая расплывалась туманом, лишь чтобы через мгновение собраться вновь.

И в пике этого странного поединка он увидел Огни снова. На этот раз они проступили сквозь саму фигуру Князя, словно его чёрные доспехи были лишь тенью, отбрасываемой чем-то невообразимым, стоящим за ним. Сложная, геометрическая паутина холодного сияния, пульсирующая в такт нарастающему гулу в его голове. Это было не видение – это было откровение.

Тень-двойник, уловив миг его смятения, метнулась. Её призрачный клинок вонзился в едва заметный стык между наплечником и нагрудником.

Боль была внезапной и жгучей. Золотая пластина с мелодичным, печальным звоном дала трещину. Рыцарь отшатнулся. Из-под трещины сочилось не кровь, а странное, серебристое сияние, тут же гаснущее на воздухе.

Все тени разом отступили. На поляне воцарилась тишина.

«Довольно, – произнёс Князь. – Ты сильнее других. Твоя воля… почти реальна. Но даже самая крепкая воля разбивается об истину. Посмотри.»

Он не сделал ни одного жеста, но пространство слева от него задрожало. Воздух заплыл, и в этой дрожи проступило видение. Не чуждая металлическая громада, а сам мир – поляна, лес, небо – начал расслаиваться, как краска на старой иконе. Из-под тонкого лика реальности проступила иная плоскость: бескрайняя, мокрая от темноты пустота, и в ней, словно искры в дыму, мерцали и множились отражения. Тысячи, миллионы Аврелиев в золотых доспехах, застывших в одной и той же позе отчаяния, и тысячи Элиан, протягивающих к ним бледные руки. И все они, эти мириады двойников, начинали одновременно рассыпаться в пыль, превращаясь в те самые холодные, геометрические огни, что он видел в лесу. Картина была чудовищной, не укладывающейся в сознание, как прорыв в самую суть лихорадочного бреда. И тут же исчезла, оставив после себя лишь чувство абсолютной, парализующей тоски.

«Вот она. Истина за завесой нашего сна, – в голосе Князя звучала усталая, почти человеческая жалость. – Мы – всего лишь персонажи в одной и той же сказке. Ты. Я. Она. И твоё имя, придуманное для красоты сюжета… Аврелий».

Имя обрушилось, как удар молота в тишине. Аврелий. Оно пришло не из памяти – память молчала. Оно пришло изнутри, из самой глубины. Он узнал его.

В этот миг Князь Тьмы двинулся. Он не шагнул – он исчез с места и возник в двух шагах от Аврелия. Его чёрный клинок был уже занесён.

Аврелий попытался поднять свой меч, почувствовав его невыносимую тяжесть. Краем глаза он увидел, как Элиана с криком бросается вперёд, и невидимая сила отшвырнула её назад.

Удар был стремительным и почти беззвучным. Чёрный клинок вошёл в золотые доспехи с глухим, тяжёлым стуком. Не было взрыва боли. Был леденящий холод, разливающийся из груди по всему телу, вытягивавший последние искры воли.

Золотой Всадник, Аврелий, рухнул сначала на колени, затем навзничь. Его меч выскользнул из ослабевших пальцев и с чистым, печальным звоном ударился о чёрный обсидиан. Он лежал, глядя в безликое свинцовое небо. И в последний момент, сквозь наступающую тьму, ему показалось, что в двух холодных точках в прорези шлема Князя мелькнуло что-то знакомое… и бесконечно скорбное.

«Пади, – прошептал голос, уже теряющий чёткость. – Пади героем своей сказки, Аврелий. Это… красивый конец.»

Тьма накрыла его с головой. Полная, окончательная. И в её глубине не осталось ничего.

На самой дальней окраине Великого Города, там, где брусчатка сменялась пыльной грунтовой дорогой, возвышалась Крепость – «Приют Угасающих Звёзд». Громада тёмного камня, лишённая окон, напоминала надгробие для целого мира. Сюда привозили тех, чей разум отступил под натиском реальности.

Внутри, в сердце этой каменной глыбы, находилась длинная, похожая на склеп комната. Её освещало призрачное свечение десятков матовых стёкол, вмурованных в стену. На каждом – свой мир.

Перед одним таким стеклом, где на застывшем изображении золотой рыцарь лежал на чёрной земле, сидели двое в поношенной серой робе.

«Ну, глянь-ка, Вить, – сказал первый, Боря щёлкнул семечкой. – Семьсот сорок третий опять концы отдал. Красиво, чё уж. Пафосно».

Витёк лениво ткнул взглядом на зелёные буковки: СЦЕНАРИЙ «ГИБЕЛЬ ГЕРОЯ». ИСПОЛНЕН. ПАЦИЕНТ 743. СТАБИЛЕН.

«Ну и что? – буркнул Витёк. – Каждый раз одно и то же. Тьма, принцесса, самопожертвование. Скукотища. Глянь на шестнадцатый – вот где кино! Генерал целую планету за два дня захватил. Размах!»

«Ага, размах, – фыркнул Боря. – А представь, если б твоему генералу с неба Годзилла, прямо на парадный строй! Вот это был бы сюжет!»

Витёк хмыкнул: «Или вот этому рыцарю подкинуть. Огромного шагающего Робота, чтоб с дымом из труб и рёвом сирен. Чтобы наш Золотой думал, как увернуться».

«Метров сто в высоту! Эпичненько!»

«Ты совсем того, Борян, – Витёк потянулся к консоли. – Завязывай в «Восточном крыле» торчать. Старший услышит – нам языки поукорачивает. У них тут всё по регламенту. Раз герой пал – значит, катарсис. Значит, пациент спокоен. Значит, система гуд.»

Он щёлкнул тумблером. Картина погасла, сменившись зелёным свечением: РЕЖИМ ОЖИДАНИЯ. ПАЦИЕНТ №743 (АРТЁМ С.).

«Ладно, – вздохнул Боря. – Пойдём, чайку бахнем. Через полчаса у «Невесты Фараона» опять истерика по расписанию».

«А в пятьдесят втором, кстати, «Оркестр» сегодня как раз про «страдания» играет, – сказал Витёк, кивнув на экран, где сотня виртуозов в смокингах настраивала инструменты. – Целую симфоническую сюиту по мотивам старых рок-хитов. Пойдём послушаем перед концом смены?»

«Давай, – Боря зевнул. – Только если опять эта вечная драма про разбитые сердца – я спать буду. Вруби им что-нибудь повеселее в следующий раз».

«Это ты старшему предложи, – Витёк усмехнулся. – Пойдём, а то опоздаем на увертюру.»

Они ушли. Длинная комната осталась в покое, освещённая мерцанием сотен экранов. На каждом – свой бесконечный, прекрасный, ужасный сон. Фабрика иллюзий работала безостановочно.

А в одной из тысяч капсул тело пациента №743 лежало неподвижно. На его лице под датчиками не было ни агонии, ни просветления. Лишь пустота, смывающая последние следы золота, чёрного камня и слёз принцессы. Где-то в глубине угасающих нейронных связей тлела на мгновение вспышка – отблеск сияющих доспехов на фоне бездонной тьмы. И гасла.

До следующего сеанса. До следующего падения.