Читать книгу Пряха. Закон Равновесия - - Страница 3

Майское солнце миновало полдень. Земля была щедро залита его, почти летним, теплом. Воздух был свежим, прозрачным и неподвижным. Только легчайшее дуновение теплого весеннего ветра шевелило листья на березах. Яркая зеленая трава пестрила одуванчиками, над цветущей черемухой гудели шмели. Небо было безмятежно – ни облачка.

Карина ввалилась в избу, держась за живот. Под сердцем она носила дитя, и, очевидно, настало время разрешения от бремени. Она тяжело и глубоко дышала, лицо кривилось от боли.

– Милка! Мила!!! – голос Карины звучал властно и требовательно. Молниеносного ответа не последовало. – Где тебя носит, паучиха недоделанная?!

Из комнаты выскочила Милолика, совсем уже взрослая. Стройная, с тонкими чертами лица, с длинной светлой косой. Деревенские за спиной называли ее «Княжна» за аристократическую красоту. Уже девятнадцатая весна, а все в девках, с матерью да младшими нянчится. Легко освоила медоварение, да не любо оно ей было, потому матери помогала из-под палки.

– Ну, прости ма, там ниточку зажать нужно было, я не могла бросить.

Милолика виновато захлопала огромными голубыми глазами. Невинное личико, которое смягчало любого. Любого, кроме ее матери.

Карина ойкала и пыхтела, шумно выдыхая носом и хватаясь руками то за шкаф с посудой, то за край стола.

– Ма, мамочка, ты что… Да? – по губам Милолики разлилась блаженная улыбка, будто это она сама готовилась стать матерью. Глаза засияли, зрачки расширились. Она вся подалась вперед в ожидании чуда рождения новой жизни.

– Боги всемогущие! – закатила глаза Карина, подперев руками спину. – Взрослая девка уже! Где младшие? Гони прочь из дому, на улице хорошо, тепло очень. Сама давай сюда. Поможешь, и тебе наука будет.

И, выдержав паузу, добавила в пустоту:

– Хотя, если так и будешь у прялки с утра до ночи сидеть, разве что ветром от кого надует…

Возможно, она добавила бы что-то еще, но живот свело так сильно, что у Карины перехватило дыхание.

Милка уже вовсю хлопотала вокруг матери.

– Младших нет, я их по соседям развела утром еще, – кричала снующая туда-сюда Милолика. – На всякий случай, до завтра! Баня готова, простыней и воды я нанесла, соломы настелила. Вот тебе горячая малина, идем! – Она решительно сунула матери кружку с ароматным горячим чаем. Подхватила роженицу под руки и направила к двери. На выходе схватила кувшин с молоком и широкий гребень.

– Откуда вдруг такие познания? – Карина подозрительно прищурилась, глядя на дочь.

– Не волнуйся, ма, я у повитухи все выспросила.

– Милка, – серьезно сказала Карина, – она даром в руку не плюнет. А у нас лишнего медяка нет. Ты что ей отнесла?

– Обрядник 3с жар-птицами. Я его закончила. Его и отнесла. Взамен она мне все показала, рассказала.

– Ой, дура ты, Милка, за такой обрядник она должна была сама прийти!

Но Милолика, давно привыкшая к характеру своей сварливой матери, лишь улыбнулась в ответ и мягко подтолкнула ее к выходу на крыльцо.

На крыльце Милка вылила молоко со словами:

– Как молоко бежит, так и дитятко спешит!

– Ой, – округлила глаза Карина, – Милка, вода потекла…

На юбках Карины отчетливо проступило большое мокрое пятно, которое продолжало шириться.

– Идем, идем! – Милолика без остановок повела мать в баню.

В бане стоял густой, но не обжигающий, а приятный пар. Пахло ромашкой и чабрецом. Мила ловко развязала все узлы на одежде матери, расплела ее посеребренную черную косу, стащила верхнюю одежду и юбки, чтобы освободить ребенку путь. Так ее научила повитуха.

Карина встала на колени, обхватив руками лавку.

Мила взяла березовый веник, плеснула через него ароматной травяной воды на камни.

– Как вода сквозь березу течет, так дитя из утробы выйдет! – Она повернулась к матери. – Ма, давай, все будет хорошо!

Карина и сама понимала, что нужно делать. Как-никак четвертый раз уже. Но ранее всегда с ней была повитуха. И муж, который был рядом, пока его не начинали гнать взашей. А сейчас она чувствовала себя как никогда уязвимой и молила всех известных ей богов, чтобы разрешиться без крови и горячки и не оставить детей сиротами.

Потуги шли как нужно. Дитя быстро вышло, за ним – послед. Крови было немного.

Милолика подхватила ребеночка. Мальчик. Одним движением ножа, как учила повитуха, Мила перерезала пуповину на ломте хлеба, чтобы рос в достатке. Омыла в воде с молоком, медом и крапивой от голода, болезней и сглаза. Обернула новорожденного брата чистой простыней и отдала в руки матери. Сама же обтерла мать, туго перевязала ей живот поясом, как сказала повитуха, чтобы внутренности встали на место.

Карина взглянула на сына. Мальчик был крупным, на вид совершенно здоровым. Тут же с удовольствием начал есть. Ее взгляд скользнул по его крепким ручонкам, по жадно сосущему ротику, и она мысленно прикинула, сколько молока и материнских сил потребует этот младенец. Она тяжело вздохнула.

Милолика сверкнула белыми глазами.

– Все будет хорошо, ма! – она по-детски всплеснула руками и умильно заулыбалась. – Крепкий здоровый малыш.

– Ладно, идем в дом, – устало пробормотала Карина.

– Идем, – весело звонким голоском отозвалась Милолика. – Я позже все уберу и послед закопаю.

– Милка, – вдруг остановилась на полпути к крыльцу Карина и серьезно посмотрела на дочь, – бросай свою прялку. Не хочешь мед варить, иди в повитухи. Это твое.

– Ой, ну ма, – девушка залилась звонким смехом. – Тебе лишь бы не прялка!

– А что? Это ничего, что молодая. Много узнать успеешь! Посмотри на нашу повитуху. Голодное тяжелое время, а она как вареник в масле катается! Потому что какое бы время ни было, а родят женщины всегда. Подумай хорошо!

– Идем в дом, ма, застудишь, – Милка кивнула на младенца, и они потихоньку пошли домой.

Дома Милолика уложила мать на чистые простыни, чтобы та отдохнула. Взяла на руки маленького, покачала, посюсюкалась с ним.

– Иди, дочка, баню смой, солому убери, иначе потом тебе же тяжело убираться будет.

Милка поставила рядом с матерью воду, яблоки, хлеб, мед, кружку теплого чаю из трав. И пошла убираться в бане.

Уборка потребовала времени. Девушка тщательно смыла все с пола и лавки. Застирала простыни, пропарила баню. Потом закопала послед под деревом во дворе, как наставляла повитуха. Миле показалось странным, что за все время, пока она копала во дворе, младенец ни разу не заплакал. Но она и не прислушивалась, наверняка пропустила.

Вернувшись в дом, Милке хотелось одного – самой сходить в баню и переодеться в чистое. От нее несло потом и землей. Хорошо, что младшие у соседей, до утра можно отдохнуть, день выдался тяжелым.

Но прежде, чем идти мыться, девушка не удержалась и решила заглянуть к матери. «Одним глазком, пусть спят!» – подумала она и босиком тихо-тихо зашла в комнату. Приоткрыв дверь, Милолика впервые в своей жизни испытала леденящий душу и тело ужас.

Мать сидела на кровати, устало вытирая пот со лба. Простыня под ней была в кровавой мазне, вставать ей было еще рано. Младенец лежал рядом, распластанный, его живот был неподвижен. У ног Карины стояло ведро с водой.

Милолика застыла в немом оцепенении. Она хотела что-то сказать, но голос не шел. Ее рот беззвучно открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбки.

«Ведро… Зачем ведро… Она же… Она же не…» – пронеслось в ошалевшей голове.

– Ма… Мама?

Кровь отхлынула от лица, от ладоней, от ступней. Вся Мила сделалась белее и холоднее снега. В ужасе она попятилась назад.

– Ой, ну дыши, дыши, – устало бросила в сторону дочери Карина.

– Мама, мамочка, что же ты наделала… – лепетала Милолика. Слезы потекли по ее белым похолодевшим щекам. Губы тряслись. Она касалась дрожащими руками лица, как будто хотела закрыться и не видеть всего этого.

– Даже объяснять не хочу. Тебе только с прялкой играть охота, а мне кормить всю свору. Куда мне одной четвертый рот? Я тебе что? Мужик? Где я столько набатрачу? Я и так с утра до ночи над котлами да горшками торчу, а все равно не хватает. Когда отец твой был жив, вместе было легче, а теперь…

Она перевела взгляд на бездыханное тельце младенца и продолжила:

– Он даже не понял ничего. Я быстро и аккуратно.

– Ма… Я бы помогла, да ты что… Я же… Я продала бы…

– Да кому они нужны, тряпки твои! Сейчас время тяжелое, все выживают, как могут. Половину лошадей в деревне на похлебки порезали, а ты хочешь, чтобы люди за тряпки последние гроши отдавали?! – распалялась Карина.

Глаза Милолики стали белыми.

– Мамочка… Ты… Нитку его крепкую, длинную обрезала, и теперь она вокруг твоей закрутилась и узлов навязала… Беда будет, мамочка… Как ты могла…

– Да будет тебе! – мать разозлилась не на шутку. – Хватит мне эту блажь нести про нитки и узелочки! Ты бы лучше замуж вышла, сколько кормить тебя можно? Нешто не видишь, как мать тянется, пуп надрывает! А с муженьком и подмога была бы. Так нет же, сидит у матери на шее, кобыла! Вымахала с башню, так думаешь вниз плевать можно?!

Крики матери выдернули Милолику из объятий липкого ужаса. Она начала приходить в себя. Перестала плакать. Руки больше не тряслись, пальцы сжались в кулаки.

– Я… расскажу… – впервые в жизни в голосе Милолики зазвенел металл.

– Че-е-е? – что есть силы заорала мать в приступе ярости. – Я те ща расскажу!

Голос Карины надломился и перешел на визг. Ослепленная злобой она подскочила с кровати. Низ живота отозвался резкой пронзительной болью, но обезумевшая женщина даже не поморщилась. В один прыжок она очутилась перед Милоликой лицом к лицу. Глаза в глаза. Обычно кроткая Милолика не шелохнулась. Не отвернулась. Не опустила взгляд. Она смотрела в глаза матери, как смотрят в глаза волчице, зашедшей во двор.

– А ну-ка, повтори, – прошипела Карина.

– Я расскажу, – на этот раз тише, но спокойно и уверенно произнесла Милолика.

Мать привыкла видеть дочь совершенно другой, и подобная реакция заставила ее растеряться. Но ненадолго. Карина схватила Милолику за косу и рванула вниз с такой силой, что девушка вскрикнула от боли и упала на колени, обхватив руками волосы на голове.

– Ты не только будешь молчать об этом, ты еще и расскажешь всем то, что я тебе скажу, – шипела гадюкой мать. – И если ты посмеешь ляпнуть хоть слово лишнее, я тебя продам заезжим торговцам за всю… на три ночи! А поскольку ты чиста, я с них стребую втрое. Мне с младшими на всю следующую зиму денег хватит. А тебя выгоню со двора, на что мне потаскуха в доме? Ты меня поняла?!

Милка смотрела в глаза матери упрямо, непокорно. Она больше не плакала, не тряслась, не боялась. Что-то внутри нее затвердело, застыло и дало стержень спине.

– Ты. Меня. Поняла? – дергая дочь за косу, отчеканила каждое слово Карина.

– Поняла, – тихо проговорила Милолика, но глаза не опустила.

«Ничего она не поняла. Подведет меня под топор!» – подумала про себя Карина и выпустила из рук косу.