Читать книгу Собачья ересь - - Страница 1

Первая боль Виноватослава была не родовой. Её доставили позже, курьерской службой сознания родителей. Он пришёл в мир, а ему уже подписали пакет документов: «Договор о пожизненной аренде совести с правом выкупа через самоуничижение».

Родильная палата пахла антисептиком и несбывшимися ожиданиями. Мать, глядя на него, думала: «Только бы не как отец». Отец, стоя у окна, думал: «Только бы не как я». Это был первый парадокс, влитый в него, как молозиво: «Будь сильным. Но не таким, как этот твой отец, который слишком сильный и потому слабый. Ты будешь идеальным мужчиной. Ты будешь другим».

Завод по производству виноватовых людей начал штамповку.

Цех №1: Первичное программирование.

Его учили чувствам по цветным карточкам и противоречивым командам. «Вот радость. Вот грусть». Не показывали карточку «ярость». Её заменяла карточка «стыд» – коричневая, с липкими краями. «Если злишься – ты плохой. Если плачешь – слабый. Если радуешься слишком громко – бестактный, постыдился бы, когда матери так плохо из-за тебя, предатель». Эмоции сортировали, как брак на конвейере. Пригодные к показу шли наверх. Остальное – в пресс, под давлением взгляда. «Что люди скажут?» – этот вопрос был штампом, который ставили прямо на психике, пока она была мягкой.

В его голове поселился Внутренний Судья. Не один. Целая коллегия. Председатель – голос матери, Раиса Осудиловна. Её главный инструмент – ледяное: «Я от тебя такого не ожидала». Обвинитель – образ отца, Борис Пиздецвиноватый, который на самом деле был просто уставшим мужиком, но в схеме играл роль Изначального Греха. Адвоката не предусмотрели. Адвокат – это роскошь.

Цех №2: Монтаж системы «Должен-Виноват».

В 5 лет он разбил вазу. Несчастный случай? Нет. На заводе это назвали «первым кирпичом в стене».

– Посмотри, что ты наделал! (Раиса Осудиловна включала сирену).

Мальчик смотрел. На осколки. На лицо матери. Он не понимал связи между неловким движением и концом света в её глазах. Но связь впечаталась. Формула: твоё действие = моя боль = твоя вина. Ты расстроил мать. Весь мир содрогается по твоей вине. Ты плохой

Извинения не стирали вину. Они были её цементом.

В 7 лет его побили во дворе. Пришёл домой, с разбитой губой.

– А что ты сам сделал? Наверное, спровоцировал. Надо уметь давать сдачи, но только не драться! И не ябедничать!

Парадокс №2: «Защищайся, но не дерись. Будь мужиком, но не будь агрессивным. Будь как все, но выделяйся. И попробуй не сойти с ума, пытаясь исполнить все это. Ведь если ты не сможешь, то будешь тем еще слабаком. И еще больше виноват в этом.» Его мозг, пытаясь решить это уравнение, выдавал ошибку. Единственный безопасный выход – сжаться. Физически. Сжать кулаки в карманах, втянуть голову в плечи, затаить дыхание. Тело училось тюремной йоге раньше, чем алфавиту. Втягивалось в себя подобно улитке, запоминая это как единственно верный способ существования. Ведь если ты сжался и экономишь воздух в помещении для других, наказывая себя кислородным голоданием, тогда ты вроде как ничего не хочешь и не на что не претендуешь, соответственно ты виноват всего лишь на 50%, а не все 100%.

Цех №3: Конвейер долженствований.

К подростковому возрасту Виноватослав носил внутри полный гардероб униформ, которые никогда не подходили по размеру.

– Должен быть лучшим сыном (отменив все черты отца).

– Должен быть удобным (чтобы мать не уставала от своей обиды на жизнь и могла при необходимости использовать его как сливную тару для собственной боли).

– Должен чувствовать благодарность за саму возможность дышать (ибо его рождение, как ему намекали, было подвигом, жертвой и большим одобрением).

– Должен хотеть того, чего от него ждут. А хотеть своего – предательство, регулируемое внушенной виной и стыдом

Его личность была не скульптурой, а бункером. Всё настоящее, дикое, своё – закопанно глубоко. На поверхности – макеты, муляжи «правильных» чувств и поступков.

Любая попытка бунта, даже мысленная – «не хочу делать уроки», «ненавижу эту музыку» – вызывала не гнев извне. Извне могли и не заметить. Вызывала иммунный ответ системы. Внутренний Судья выносил приговор: «Эгоист. Неблагодарный. Будешь как твой отец». И тело, верный пёс системы, выполняло приговор: живот сводило спазмом, в груди давило неподъемным камнем, мир терял краски. Наказание было мгновенным и тотальным. Он научился бояться не ремня, а собственного дыхания. Ибо и оно могло быть неправильным.

Так работал главный конвейер. Невидимыми иглами вины и стыда на живую, трепещущую материю сознания наносилась вышивка долга. Красивая, уродливая, невыносимая. К совершеннолетию Виноватослав был готовым продуктом. С маркировкой «Человек. Модель «Виноватовый», версия 1.0», где данное ПО стало основой подавляющей личностью во внутреннем театре.

Снаружи – молодой парень. Немного зажатый, но вежливый. Улыбчивый.

Внутри – ходячая юридическая контора, где шёл бесконечный суд над самим собой по делам, которых не было. Где обвинителем, судьёй и палачом был он сам. Поставщиком доказательств – память, услужливо подсовывающая любой промах за последние десять лет. Адвокат так и не появился.

Главный продукт завода был произведён.

«Идеальный носитель вины.»

Он был готов выйти в мир и встретить других таких же. Готов был влюбляться, работать, дружить – и ко всему этому прилагалась «инструкция по самоуничтожению», вшитая в ДНК восприятия.

Ему оставалось только жить. Что и было, по меркам Завода, финальной стадией брака.