Читать книгу Собачья ересь - - Страница 6

Кафе «У просветлённой булочки» встретило их запахом корицы и притворной простоты. На стенах висели цитаты, написанные «рукописным» шрифтом, типа «Вселенная любит тебя» и «Главное – внутри». В углу мило урчала маленькая фонтанирующая статуэтка Будды.

Алексей Святович Лицемернов уже сидел за столиком. Его поза излучала спокойную готовность помочь миру стать лучше, начиная с Виноватослава. Между ними на столе лежало маленькое пряничное сердце – бесплатный комплимент от заведения. Символично и приторно.

– Славя, рад тебя видеть, – начал Алексей, и его улыбка была тёплой, профессионально-тёплой. – Чувствую, тебя гложут важные вопросы. Это прекрасно. Кризис – начало роста.

Славик заказал двойной эспрессо, Алексей – чай «для гармонии». Начался ритуал.

– Меня гложет, Алексей, твоё любимое слово – ответственность, – сказал Славик, отламывая крошку от пряничного сердца. – Вот скажи: ребёнок рождается больным. Рак, ДЦП. Чья это ответственность?

Алексей сложил пальцы домиком, взгляд стал глубоким, «мудрым».

– Мир – это система, Славя. Ничего не происходит просто так. Болезнь ребёнка – часто следствие. Следствие неразрешённых конфликтов между родителями, непрожитых обид рода, тяжёлой энергетики в доме. Родители несут ответственность за пространство, в которое приходит душа.

– Согласен, – неожиданно легко сказал Славик. Алексей слегка выпрямился, ощутив почву под ногами. – Абсолютно согласен. Если родители орут друг на друга, пьют, живут в ненависти – ребёнок вырастет травмированным. Это психосоматика, это доказано. Он может стать невротиком, неудачником, даже психопатом. Ответственность родителей за атмосферу – да.

Алексей кивнул, ободрённый.

– Вот видишь! Мы на одной волне. Всё взаимосвязано. Гнев отца может проявиться астмой у сына. Холодность матери – аутоиммунным заболеванием.

– Вопрос в другом, – продолжил Славик, его голос оставался ровным, заинтересованным. – Почему именно этот ребёнок? Почему он должен своей астмой или раком крови расплачиваться за гнев своего отца или за обиды своей прабабки, которую он в глаза не видел? Где в этой системе его ответственность? Получается, он – всего лишь био-контейнер для чужой кармы? Бесправный заложник семейной истории?

Алексей замер. Его «мудрый» взгляд затуманился.

– Но… карма рода… он пришёл в эту семью неслучайно, чтобы отработать…

– Отработать? – Славик перебил мягко, но неотступно. – То есть, он, младенец, уже при рождении – должник? Ему выдали квитанцию: «Отработай алкоголизм прадеда и несчастную любовь бабушки». Он об этом подписывал? Это какая-то космическая кабала. Где свобода воли этого ребёнка? Где его выбор? Ты говоришь об ответственности, но твоя система отменяет её в самом начале, превращая человека в пешку в родовой игре.

– Это… это закон, – попытался парировать Алексей, но в его голосе появилась неуверенность. – Мы не можем его понять до конца.

– Закон, который выглядит как чудовищная несправедливость, – парировал Славик. – У меня есть друг. Саша. Его отец ушёл, когда ему было три года. Мать сошла с ума от горя. Он вырос в детдоме. Потом, взрослым, пошёл на эти расстановки. Ему показали: да, это тянется из прошлого, прадед бросил семью, паттерн повторяется. И что? Саша должен был всю жизнь страдать, чтобы «отработать» выбор какого-то мужика сто лет назад? Почему? Почему его жизнь должна быть искупительной жертвой за чужие грехи? Он что, агнец божий?

Славик не повышал голос. Он задавал вопросы с искренним, почти болезненным любопытством. Эти вопросы висели в воздухе кафе, конфликтуя с уютными цитатами на стенах. Алексей отхлебнул чаю, но тот, казалось, был горьким.

– Он… через это может стать сильнее, осознать… – начал он.

– Может. А может сломаться и повеситься, – жестко завершил мысль Славик. – И что, его самоубийство – это тоже часть божественного плана по отработке кармы рода? Красивая, удобная для рассказчика теория. Но для Саши, который режет вены в ванной, это не теория. Это ад, в который он попал за чужие долги. Где здесь справедливость? Где здесь хоть капля той «любви вселенной», о которой ты говоришь?

Алексей молчал. Он смотрел на трещинку в своей фарфоровой чашке. Его система, такая цельная в лекциях, давала сбой под весом конкретной, невыдуманной человеческой боли.

– А если смотреть с другой стороны, – продолжил Славик, словно ведя его по лабиринту к центру, – твоё убеждение, что родители виноваты в болезни ребёнка… Оно ведь не исцеляет. Оно калечит вдвойне. Потому что к боли за больного ребёнка добавляется чудовищный, неподъёмный груз вины. «Это я своей злобой, своими плохими мыслями убиваю своего ребёнка». Ты превращаешь родителей в монстров и в вечных должников. Это помощь? Или это – ещё более изощрённая пытка?

Голос Славика звучал теперь не как голос оппонента, а как тихий, настойчивый голос из самых глубин сознания самого Алексея. Голос, который он всегда глушил мантрами.

– Я… я не хотел сказать, что они виноваты, – поправился Алексей, сжавшись. – Я говорил об ответственности за энергию.

– А какая разница для матери, которая держит за руку умирающего сына? «Виновата» или «ответственна»? Слова разные, а камень на сердце – один. Твоя философия, Алексей, она работает в стерильных условиях семинара. А в палате детской онкологии, в вонючем подъезде, в душе человека, которого предали, – она рассыпается. Она не выдерживает запаха реальной боли. Она начинает пахнуть лицемерием.

Наступила долгая пауза. Шум кафе казался теперь не уютным, а назойливым.

– Тогда… зачем всё это? – почти прошептал Алексей. Его поза «просветлённого учителя» окончательно рухнула. Он был просто уставшим, запутавшимся человеком. – Если нет справедливого закона, смысла? Если дети страдают просто так?

– А кто сказал, что смысл обязательно должен быть справедливым и удобным для нашего понимания? – спросил Славик. – Может, смысл в чём-то другом? Не в том, чтобы найти причину и виноватого, а в том, чтобы просто… быть рядом. Не с «уроком» в голове, а с состраданием в сердце. Без оценок. Без кармы. Просто потому что больно.

Он отпил свой эспрессо, холодный и горький.

– И ещё, Алексей. Давай дойдём до конца. Во всём этом альтруизме, в твоей помощи, в твоих пожертвованиях… Кому ты на самом деле помогаешь?

– Людям! Детям! – в голосе Алексея прозвучал слабый протест.

– Частично. Но в первую очередь – себе. Себе, который не может уснуть от мысли о чужой боли. Себе, который хочет чувствовать себя значимым, хорошим, правильным. Себе, который боится хаоса и бессмысленности и строит из своих поступков крепость смысла. Ты кормишь голодного, чтобы утолить свой собственный голод – по значимости, по одобрению, по вере в то, что мир не беспощаден. Это не плохо. Это – честно. Мы все так устроены. Вся наша «духовность», вся «доброта» – это сложнейшая, красивая, а иногда и уродливая система по обслуживанию нашего собственного «я». Признай это – и, возможно, твоя помощь станет чище. Без этого сладкого привкуса святости. Ты просто подашь руку. Не как святой – как человек. Такому же человеку.

Славик замолчал. Он не ждал ответа. Он высказал. Высказал то, что оба они знали где-то на самом дне, но боялись вытащить на свет.

Алексей сидел, не двигаясь. Он смотрел на треснувшую чашку, на расплывшееся пятно от чая, на раскрошенное пряничное сердце. Его внутренний храм, построенный из книжных цитат и семинарских мантр, стоял в руинах. Но в этих руинах не было отчаяния. Была тишина. Тяжёлая, гулкая, честная тишина.

– Я просто хотел… чтобы всё было не зря, – наконец выдохнул он. И это было первое за весь вечер полностью искреннее предложение.

– А что если «не зря» – это не про вселенскую справедливость, – тихо сказал Славик, – а про то, что вот прямо сейчас, в этой тишине после крушения, ты более настоящий, чем за все годы с улыбкой? Что если это и есть то самое «зря»?

Он оставил деньги за кофе на столе и встал. Диалог был закончен. Он не разрешил противоречия. Он их обнажил. Вывел на свет божий внутреннюю шизофрению между жаждой справедливого мироустройства и очевидной, вопиющей несправедливостью жизни.

Выйдя на улицу, Славик вдохнул холодный воздух. Он чувствовал не победу, а усталость сапёра, который только что обезвредил мину. Мину красивой, утешительной, смертельной лжи.

Алексей же остался сидеть в кафе. Он не плакал. Он просто смотрел в окно на моросящий дождь, и его лицо, лишённое натянутой улыбки, впервые за долгие годы выглядело по-настоящему взрослым. В нём была горечь. Но также и странное, новое ощущение – ощущение того, что он, наконец, коснулся дна. А на дне, как ни странно, было не страшно. Было тихо. И можно было начать строить что-то новое. Не из чужих цитат, а из собственных, выстраданных вопросов.

Следующая встреча прошла не в кафе, а в гостиной. В гостиной Юлии Моральевны Пездож. Это было пространство, где каждая вещь кричала о правильности. Идеально гладкие поверхности, диван с прямыми, как укол совести, углами, картины в духе «абстрактного порядка» – ровные линии, холодные цвета. Воздух пахл ароматической свечой с запахом «чистый лимон» и лёгкой нотой подавленного раздражения.

Юлия Моральевна встретила Славика на пороге. Её рукопожатие было коротким и сухим, взгляд – оценивающим, быстрым, как сканер. Она была одета в дорогой, но строгий костюм, волосы убраны в безупречный пучок. Она напоминала директрису престижной, но очень скучной школы.

– Проходите, Вячеслав, – сказала она, опуская «Славик» как слишком фамильярное. – Я ценю, что молодёжь стремится к диалогу. В наше время так мало вдумчивости.

Они сели. На столе, на идеально выглаженной салфетке, уже стоял чайник и две фарфоровые чашки. Всё было приготовлено заранее, до мелочей. Контроль.

– Юлия Моральевна, я слышал, вы придерживаетесь чётких взглядов на мораль, на то, что такое хорошо и что такое плохо, – начал Славик, принимая чашку. – Меня интересует этот фундамент. Как вы определяете, что есть добро?

Юлия позволила себе небольшую, снисходительную улыбку.

– Добро – это то, что идёт на пользу человеку и обществу. То, что строится на уважении, труде, честности. То, что противостоит хаосу и эгоизму. Это не так сложно. Просто многие не хотят видеть очевидного.

– Очевидного, – повторил Славик. – Приведите пример современного «зла», с вашей точки зрения.

– Пожалуйста. Вот этот бесконечный культ потребления. Люди гонятся за статусными вещами, чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Это пошло и низменно. Или – гедонизм. Удовольствие ради удовольствия. Разрушение семьи. Предательство традиций. Всё это – симптомы морального разложения.

Она говорила чётко, отчеканивая каждое слово. Её уверенность была монолитной.

– А если человек, покупая дорогую машину, чувствует себя в безопасности? Реализует мечту юности? Получает искреннюю радость?

– Мимолётная радость! – парировала Юлия. – Это суррогат. Истинная радость – в служении, в семье, в детях.

– Хорошо. Возьмём семью. Вот мужчина ушёл от жены к другой. Он – зло?

– Предатель, – без тени сомнения ответила Юлия. – Разрушитель. Он поставил свои сиюминутные желания выше долга, выше данных обещаний. Он причинил боль невинным людям.

– А если его жена десятилетиями унижала его, пилила, выжимала из него все соки, а он молчал, потому что «должен»? И нашёл наконец человека, с которым почувствовал себя живым? Он всё ещё предатель?

Юлия нахмурилась. Её пальцы слегка сжали ручку чашки.

– Он должен был решать проблему в браке. Идти к психологу. Бороться. Бегство – это слабость. А слабость, проявленная в такой ситуации, – это и есть зло. Он сломался и потянул за собой других.

– То есть его страдание, его years of silent despair – не в счёт? Важен только факт «слома»?

– Страдание не оправдывает безответственности! – её голос зазвенел, как лезвие. – У всех есть страдания. Но порядочные люди через них проходят, а не ломаются и не начинают гробить жизни окружающих!

В её глазах вспыхнул настоящий, жгучий огонь. Это был не просто спор. Это было что-то личное.

– Вы говорите с такой уверенностью, Юлия Моральевна, – заметил Славик, – будто знаете наверняка, что в душе у каждого «порядочного человека». А если этот мужчина не «сломался», а просто устал быть молчаливым мучеником в чьём-то спектакле? Если его уход – это не слабость, а первый за десять лет акт силы? Акцент с «должен» на «хочу»?

– «Хочу» – это язык животных, детей и эгоистов! – выпалила она. – Цивилизация построена на «должен»! Иначе мы скатимся в хаос, где каждый будет делать то, что ему взбредёт в голову!

– Как, например, жениться по любви, а не по расчёту? – тихо спросил Славик. – Или уйти с нелюбимой работы? Или сказать «нет» тому, кто годами сидит у тебя на шее? Это тоже хаос?

– Это… это сложные ситуации, – Юлия отхлебнула чаю, чтобы выиграть секунду. – Но в основе всегда должен быть моральный выбор. Не эмоциональный порыв.

– А кто определяет моральность выбора? Вы?

– Общество! Традиция! Религия! – она перечислила, как заклинание. – Веками выверенные нормы.

– Общество, которое когда-то считало нормой рабство? Традиция, которая предписывала сжигать ведьм? Религия, по чьим канонам мою бабушку могли бы затравить за то, что она родила без мужа? Эти «нормы»?

Юлия побледнела. Её монолит дал первую трещину.

– Это… другое время. Мы эволюционировали.

– То есть мораль – не абсолют? Она меняется? Значит, то, что вы считаете «злом» сегодня, завтра могут счесть вынужденной необходимостью или даже героизмом? Гитлера немцы считали героем, спасителем нации. По вашей логике, для них он и был «добром»?

Она вскинула голову, глаза её сверкнули.

– Не смейте сравнивать! Это чудовищная подмена! Существуют общечеловеческие ценности!

– Назовите одну. Всегда и при любых обстоятельствах работающую.

– Не убий!

– Солдат на войне. Врач, делающий аборт по медицинским показаниям. Человек, защищающий свою семью от насильника. «Не убий»? Или уже «ты должен убить, чтобы защитить»? Где грань, Юлия Моральевна? Кто её проводит? Вы?

Она молчала. Дышала чуть чаще. Её идеальный пучок, казалось, излучал напряжение.

– Вы… вы всё усложняете, – наконец сказала она, и в её голосе впервые прозвучала не злость, а что-то вроде усталой растерянности. – Жизнь проще. Надо просто поступать правильно.

– А если «правильно» для меня – это спасти свою душу, вырвавшись из ада, который вы называете «долгом»? А для вас «правильно» – чтобы я в этом аду гнил, потому что «так надо»? Чья правда важнее? Ваша, потому что вы увереннее? Или моя, потому что это моя жизнь, и я за неё плачу болью каждую секунду?

Славик не нападал. Он задавал вопросы, на которые у неё не было готовых ответов. Он раскачивал фундамент, на котором стояла вся её личность.

– Вы говорите как… как тот самый эгоист, – прошептала она, но уже без прежней силы.

– Возможно. А вы говорите как надзиратель, – мягко сказал Славик. – Который так боится хаоса внутри себя, что готов замуровать в правила и осуждение всю свою жизнь и жизни всех вокруг. Вам так спокойнее. Мир, где всё расставлено по полочкам: вот это – добро, вот это – зло. Не надо думать, сомневаться, чувствовать эту чудовищную сложность и несправедливость бытия. Можно просто судить. И чувствовать своё превосходство.

– Я не… – начала она, но голос её прервался.

– Вы судите того мужчину, который ушёл. А вы никогда не чувствовали себя в ловушке? Никогда не хотели всё бросить и сбежать? Никогда не ненавидели того, кому «должны»? Хоть на мгновение?

Юлия Моральевна замерла. Она смотрела куда-то мимо Славика, в идеальную, стерильную стену. И вдруг её строгое, подтянутое лицо исказила гримаса почти физической боли. Она закрыла глаза.

Сцена, которая пронеслась у неё в голове: Не она, а её мать. Вечно недовольная, холодная, требовательная. «Ты должна быть лучше всех. Должна оправдать ожидания. Не смей подвести. Выбирай правильно». И она выбирала. Всегда «правильно». Правильного мужа (скучного, но надёжного). Правильную работу (престижную, но ненавистную). Правильную жизнь (безупречную, пустую). И где-то глубоко внутри, под слоем правильности, десятилетиями кричала и билась в истерике та девочка, которая хотела рисовать, смеяться громко, влюбиться в прохожего и уехать на край света. Та девочка, которую она сама же и приговорила за «эгоизм» и «неправильность».

– Иногда… – её голос был едва слышен, – иногда я завидую тем, кого осуждаю. Их… смелости.

Она сказала это и сама испугалась. Как будто выпустила на волю заключённого, которого держала в подвале собственной души.

– Потому что осуждение – это тюрьма с видом на трибунал, – тихо сказал Славик. – Вам кажется, что вы на стороне добра, на стороне судьи. Но вы – самый главный узник. Вы заперли себя первой. И ключ выбросили, назвав его «моралью».

Она не заплакала. Слёзы были бы слишком живыми, слишком человечными для этой ледяной комнаты. Она просто сидела, ссутулившись, и смотрела на свои руки – руки, которые всегда всё делали «правильно». И впервые видела в них не инструмент для строительства безупречной жизни, а орудия самонаказания.

– Что же тогда делать? – спросила она, и это был вопрос не философа, а загнанного в угол зверя.

– Не знаю, – честно ответил Славик. – Может быть, начать с того, чтобы разрешить себе не знать. Разрешить себе усомниться. Не в других – в своих собственных правилах. Понять, что мир не делится на героев и злодеев. Что в каждом «злодее» живёт покалеченный человек. А в каждом «герое»… – он посмотрел на неё, – может сидеть измученный надзиратель.

Он встал. Ему больше нечего было сказать. Миссия была выполнена. Он не переубедил её. Он просто приоткрыл дверь в ту самую комнату с призраком, которую она так старательно запирала.

– Спасибо за чай, Юлия Моральевна, – сказал он.

Она кивнула, не глядя. Она осталась сидеть в своей идеальной гостиной, которая вдруг показалась ей не уютным гнёздышком, а камерой строгого режима с дизайнерским ремонтом.

Славик вышел на улицу. Вечерело. Он чувствовал глухую, ноющую усталость во всём теле. Разговаривать с людьми, которые вместо сердца носят свод правил, было всё равно что биться головой о бетонную стену. Но в трещине, оставшейся на этом бетоне, уже пробивался слабый, дрожащий росток чьей-то забытой, настоящей жизни.

Он шёл, и ему вспомнились слова, которые он когда-то прочёл и не понял: «Мораль – это последнее прибежище негодяев». Сейчас он начинал понимать. Негодяев не в уголовном смысле. А в смысле – напуганных, одиноких людей, которые, чтобы не сойти с ума от сложности и боли существования, построили себе простой, чёрно-белый мирок и назначили себя в нём судьями. Жалко их было. Но и дышать рядом с ними было невыносимо.

Впереди был третий, последний диалог. Самый трудный. Разговор не с тем, кто верит в красивые сказки, и не с тем, кто верит в жёсткие правила. А с тем, кто не верит ни во что. Кто смотрит в бездну и не моргает. С Богданом.

Контора «Happy End» располагалась в бизнес-центре из стекла и бетона, который все называли «Ледяной Куб». Никаких фонтанирующих Будд, цитат о любви вселенной или идеально выглаженных салфеток. Здесь пахло холодным кондиционированным воздухом, дорогим кофе и тихим, несуетливым безразличием денег.

Секретарша, похожая на отполированный айсберг, проводила Славика в кабинет. Он был огромен, почти пуст. Один массивный стол из тёмного дерева, за ним – панорамное окно, за которым лежал весь город, как разобранный конструктор. На столе – ни одной лишней бумажки, только ноутбук и скелет рыбы, отлитый в бронзе, в качестве пресс-папье.

Богдан Олегович Гой (аббревиатура Б.О.Г. не могла быть случайностью) поднялся навстречу. Он был высок, слегка сутул, в идеально сидящем тёмно-сером костюме без галстука. Его лицо – не молодое, но и не старое – было похоже на карту местности, где все эмоции давно стёрлись, оставив только рельеф: глубокие носогубные складки, спокойные, внимательные глаза. Он не улыбнулся. Кивнул. Его рукопожатие было сухим, сильным и кратким.

– Виноватослав. Садитесь. Кофе? – голос был низким, ровным, без интонаций продажника или проповедника. Голос машины, которая констатирует факты.

– Спасибо, – Славик сел в кожаное кресло, которое оказалось на удивление удобным.

– Мой помощник сказал, вас интересует «устройство мира без розовых очков». Любопытная формулировка. Обычно приходят за очками. Или за тем, чтобы их разбить. Вы, кажется, хотите понять, из чего сделаны линзы.

Он откинулся в своём кресле, сложив пальцы. Его взгляд был настолько прямым, что поначалу казался бесцеремонным. Но в нём не было вызова. Была лишь полная готовность говорить начистоту.

– Меня интересует, почему мир работает по одним правилам, а учат нас другим, – начал Славик. – И что происходит, когда ты в это врезаешься.

– Врезаешься обычно в два момента, – сказал Богдан. – В тридцать лет, когда понимаешь, что не станешь астронавтом, президентом или счастливым обладателем «семьи-мечты». И в сорок, когда осознаёшь, что и астронавты, и президенты, и обладатели «семьи-мечты» тоже несчастны, просто у них дороже счёт в банке и качественней антидепрессанты. Вы на каком этапе?

– На этапе разбора завалов после первой катастрофы, – честно ответил Славик.

– Понятно. Значит, вам нужен не совет, а карта. Карта минных полей. Или, если хотите, инструкция по выживанию в лесу, где все деревья – пластиковые, а звери – роботы с предсказуемым поведением. Начнём с конкретики. Что болит?

Славик рассказал. О Марине. О кредитах, чувстве вины, о двух годах самобичевания. Он говорил сжато, без эмоций, как докладчик. Богдан слушал, не перебивая, глядя в окно.

– Интересно, – произнёс он, когда Славик закончил. – Вы описали классическую финансово-эмоциональную авантюру двух невротиков. И теперь, как я понимаю, ваша вина – это не про деньги. Это про то, что вы нарушили некий внутренний «кодекс чести». Который, кстати, в этом мире давно не работает. Разрешите мне провести небольшой аудит вашей вины.

Он повернулся к Славику, и его глаза стали похожи на экраны сканера.

– Пункт первый. Она – взрослая, дееспособная? Да. Подписывала документы? Да. Её решение? Да. Вы несёте ответственность за её решения? Нет. Вы несёте ответственность только за своё решение втянуть её в это. Глупое решение? Возможно. Преступное? Нет. Вы – не её опекун. Вы – партнёр по авантюре, который оказался чуть авантюрнее.

– Но я её уговорил!

– Она могла сказать «нет». Ей 20 с хвостом? Могла. Она сказала «да», потому что в её картине мира это было выгодно: быть ближе к вам, почувствовать себя «командой», возможно, поиграть в «спасение». Вы удовлетворили её потребность. Она удовлетворила вашу – в соучастнике. Взаимовыгодный обмен, который провалился. Где здесь моральная катастрофа?

Славик молчал. Слова Богдана были как холодная вода на ожог. Больно, но воспаление спадает.

– Пункт второй. Вы чувствуете вину за её эмоции. За то, что она плакала. За то, что ей было больно. Вы что, управляете её эмоциональной фабрикой? Вы отвечаете за то, что у неё внутри? Она взрослый человек. Её боль – её реакция на события. Она могла отреагировать иначе. Уйти раньше. Не соглашаться. Сходить к терапевту. Но она выбрала эту боль. Как и вы сейчас выбираете свою вину. Это её выбор. Это ваш выбор. Не её вина. Не ваша вина. Это последствия.

– Это звучит бесчеловечно, – выдохнул Славик.

– Это звучит честно. Человечно – это когда вы сидите и корчитесь от вины два года, вместо того чтобы жить? Это гуманизм? Нет. Это мазохизм, одобренный обществом, потому что так удобнее: один наказывает себя сам, и не нужно строить суды. Вы обслуживаете систему, даже страдая.

Богдан сделал паузу, дав словам осесть.

– Теперь о деньгах. Вы считаете, что должны ей. Какую сумму?

– Я… не знаю. Всё, что она потеряла?

– Она ничего не «потеряла». Она инвестировала. В отношения, в иллюзию, в вашу общую авантюру. Инвестиции прогорели. Такое бывает. Вы видите, чтобы все инвесторы, прогоревшие на доткомах в 2000-х, бегали за основателями стартапов с криками «верни мои чувства и деньги»? Нет. Они чешут репу и идут дальше. Потому что это – игра. Вы с ней играли в игру под названием «совместное будущее». Проиграли. Конец игры.

Богдан вдруг усмехнулся, сухо, беззвучно.

– Хотя, нет. «Игра» – это тоже ересь. Говорят: «Жизнь – игра». Это ложь. В игре можно проиграть. В жизни – нет. Ты не проигрываешь, пока живёшь. Ты просто получаешь опыт. Горький, дерьмовый, но опыт. Те, кто верят в «игру», обычно заканчивают в психушке, пытаясь перезагрузиться или найти читы к несчастной любви. Ты не проиграл. Ты просто наступил в глубокую, вонючую лужу под названием «чужая карма и собственный невроз». И теперь стоишь в ней, боясь сделать шаг, потому что тебе сказали, что лужа – это святое озеро твоей вины, и выходить из него – грех.

Он пристально посмотрел на Славика.

– И пока ты стоял в этой луже два года, я подозреваю, ты ещё и отрезал себя от всего, что могло бы дать тебе каплю удовольствия. Деньги, наверное, почти кончились? Да? И с женщинами сейчас сложно, да? Член вроде работает, но внутри – будто нельзя. Будто какая-то невидимая перегородка. А знакомиться с красивыми девушками… страшно. Потому что тут же включается мысль: «А я кто такой? Что я могу ей предложить? Я же лох, я же виноватый». Верно?

Славик кивнул, поражённый. Богдан говорил, как будто заглянул прямо в его черепную коробку.

– Это оно и есть. Иллюзия иерархии. Иллюзия статуса. Тебя с детства учили: чтобы быть достойным, нужно быть правильным. Чтобы быть с женщиной, нужно быть защитником, добытчиком, «настоящим мужчиной». А «настоящий мужчина», если оступился, – должен вечно каяться. Это же бред. Спроси любого павиана. У них всё просто: ты кто? Что тебе надо? Спариваемся? Или дерёмся? Всё. Никакой вины за вчерашний проигранный бой. Утром – новая иерархия, новые возможности.

– Но мы же не павианы…

– А кто? Ангелы? Посмотри вокруг. Вся наша культура – это надстройка над примитивными инстинктами стаи. Мы просто придумали для них сложные названия. Карьера – это борьба за место у кормушки. Семья – это охрана своей территории и ресурсов. Любовь – это сложный договор о взаимном пользовании телами и эмоциями для выживания. А вина – это самый гениальный инструмент управления, который придумали вожди, чтобы сильные, но впечатлительные особи сами себя сдерживали. «Ты виноват» – значит, ты уже наказан. Сиди смирно, не рыпайся, не бери лишнего, не желай чужого. А главное – не смей получать удовольствие, пока не искупил. Удовольствие без искупления – это кража у системы.

Богдан отхлебнул воды из стакана.

– Ты попытался пройти против этой системы угнетения. Сделал шаг. И у тебя почти получилось. Но это как оттянуть резинку от трусов. Чем сильнее тянешь, тем больнее она прилетает по заднице. Ты пошёл против правил – значит, автоматически «очень виноват». И система немедленно выписала тебе наказание: запрет на удовольствие. А жизнь без удовольствия – это и есть смерть при жизни. Запомни раз и навсегда: если мужик поверил в свою вину – он уже труп. Он просто ещё ходит и иногда шевелится. Это и есть воронка дьявола. Тебя, наверное, ещё и обвиняли, что ты безответственный? После всего этого?

– Да… – тихо сказал Славик. – Она говорила, что я ребёнок. Что были после неё «настоящие мужчины», которые знают, что такое ответственность.

– Конечно, говорила, – кивнул Богдан. – Это обычный базар. Когда другой человек хочет гарантий и твоего повиновения, а ты саботируешь – ты становишься удобной мишенью для обвинений. Так работала твоя мама? «Сынок, я недовольна – значит, ты плохой». Так работала Мариночка. «Ты не оправдал моих ожиданий – значит, ты ненастоящий мужчина». А ты… ты, конечно, играл в их игру. Взял на себя всю вину, как настоящий мученик. Ты даже, наверное, обесценил её вклад, лишь бы сохранить свою роль «главного грешника». Ты просил прощения? Медитировал на отпускание? Пытался искупить?

– Да…

– И это была твоя эгоистичная, но нормальная попытка выпросить у неё (а на самом деле – у системы в своей голове) разрешение перестать страдать. «Мама, я виноват. Можно я теперь буду дышать? Можно мне будет не так больно?» Ты думал, она простит – и станет легче. Но даже этот сценарий сломался. Даже если бы простила – это была бы просто новая игра в «плохого и хорошего». Ты видишь этот абсурд? Ты два года бился головой о стену, пытаясь решить уравнение, которого не существует. Вина – это фикция. Это фантомная боль в ампутированной конечности под названием «одобрение мамы».

Славик сидел, и внутри него рушилось что-то монументальное. Не стена – целый собор. Собор из страха, стыда и свода правил, который он принимал за свою душу.

– А как же… большие системы? – спросил он, пытаясь ухватиться за что-то глобальное, чтобы не утонуть в этом океане личной правды. – Вот Painpple, Nastlé… Они же…

– Они работают ровно по тем же законам, – перебил Богдан. – Только в масштабе. Painpple не покупает детский труд напрямую. Он покупает компоненты у подрядчика, который покупает у другого, который нанимает людей в стране, где за миску риса будут пахать 12 часов. Система устроена так, чтобы максимально дистанцировать того, кто получает прибыль, от того, кто платит за неё своим здоровьем. Это не злой умысел. Это эффективность. И пока потребитель готов платить за красивый гаджет или шоколадку, не задавая неудобных вопросов, – так будет всегда. Мы все в этой цепочке. Неся свой мешок вины за личные неудачи, мы и не думаем о тех, кто реально страдает где-то далеко, чтобы этот мешок был из экологичной хлопчатобумажной ткани. Ирония.

Богдан встал, подошёл к окну, глядя на город – эту гигантскую машину по переработке человеческих жизней в ВВП.

– Вас обманули. Вам продали красивый миф о том, что если ты будешь хорошим, трудолюбивым и ответственным, то получишь любовь, признание и успех. Это маркетинг. Как реклама шампуня, после которого волосы не станут шелковистее. На самом деле, чтобы получить ресурсы, нужно либо уметь их отбирать (но это рискованно), либо уметь создавать иллюзию, что ты отдаёшь что-то ценное (это называется бизнес, политика, религия). Ваши родители, школа, университет – все они были дилерами этого мифа. Потому что так удобно управлять. Виновным, испуганным, вечно доказывающим свою «хорошесть» человеком легко управлять. Его не нужно держать на цепи. Он сам наденет на себя ошейник и будет благодарен за миску «одобрения».

Он обернулся.

– Что делать? Вариантов, по правде говоря, не так много. Но они есть. Первый: принять правила этой большой игры и научиться играть в них лучше других, не обманывая себя сказками. Второй: сделать вид, что играешь, а самому искать свои, мелкие, тихие радости в тени – в книгах, в реке, в чьих-то искренних глазах. Третий: уйти в леса, но и там окажется, что деревья – чья-то собственность, а на медведя нужна лицензия. Большинство выбирает гибрид второго и первого. Играют, но без фанатизма. Ставят на себя, а не на систему. Любят тех, кто рядом, не потому что «должны», а потому что с ними тепло. И берегут это тепло. Оно – единственная реальная валюта в этой игре. Всё остальное – фишки.

Он открыл ящик стола, достал визитку. Чёрный матовый картон. Только название: «Happy End». Ритуальные услуги. И номер телефона.

– Я занимаюсь тем, что помогаю людям достойно закрыть то, что уже умерло. Идеи. Надежды. Отношения. Иногда – самих себя, старых. Вы ещё живы. Вам это пока не нужно.

Он протянул визитку.

– Возьмите. На память. И как напоминание. Бог умер. Ницше, конечно, погорячился. Бог не умер. Он сменил род деятельности. Теперь он – лучший в мире организатор похорон. Потому что видел всё. И знает, что любое начало уже содержит в себе конец. Главное – провести церемонию красиво. Без лишних сожалений.

Славик взял визитку. Картон был холодным и гладким.

– Надеюсь, мы с тобой ещё не скоро увидимся, – сказал Богдан, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что можно было принять за подобие тепла. Или просто за профессиональное удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Славик вышел из кабинета, из «Ледяного Куба», на улицу. Вечер был тихим. В руке он сжимал чёрную визитку. Он поднял голову и посмотрел на небо, где зажигались первые звёзды – холодные, далёкие, безразличные.

И он засмеялся. Тихим, истерическим, освобождающим смехом. Смехом человека, который только что узнал, что он живёт не в сказке, не в кошмаре, а в сложной, аморальной, безумно интересной игре, правила которой ему, наконец, начали объяснять. Без прикрас. Без лжи.

Бог умер. Да здравствует Бог – циничный, опытный, печальный организатор ритуальных услуг. И, возможно, это даже к лучшему. Потому что теперь не на кого молиться. Не на кого перекладывать вину. Некому жаловаться на несправедливость.

Остался только он. Виноватослав. Сломанный, запутавшийся, но наконец-то – настоящий. И чёрная визитка в кармане как пропуск в мир взрослых. Где нет вины. Есть только последствия, выбор и холодный, ясный ветер свободы, который больно бьёт в лицо, но за которым не пахнет ложью.

Эпилог главы

Щека прилипла к холодному стеклу маршрутки. Двигатель урчал однообразно, как будто читал мантру. Виноватослав смотрел в потёмки за окном, где мелькали огни рекламных баннеров: «Спасение души – наш приоритет», «Коучинг по осознанности», «ИЖС. Ипотека от 5%». Мир продолжал продавать. Всегда. Всё.

Он закрыл глаза. В голове гудело от перегруза, как после десятичасового экзамена по предмету, которого нет в учебниках. Мысли о Марине, вине, Богдане, альтруистах и моралистках сплелись в один тугой, колючий клубок. И в центре этого клуба остался один недопроговорённый вопрос. Последний большой миф. Опора, на которую привык опираться даже самый отъявленный циник в момент полной жопы.

Религия.

Он снова услышал голос Богдана. Чёткий, неумолимый, как будто тот сидел рядом на потрёпанном сиденье, пахнущем сигаретным перегаром и тоской.

«Думаешь о вечном, Слав? Хорошо. Давай разберём и его. Всё, что я тебе сказал – это прикладная механика выживания в социуме. Но социум построен на фундаменте. А фундамент – это всегда страх и надежда. Религия – гениальный гибрид и того, и другого. Самая успешная франшиза в истории человечества».

В полузабытьи, под рёв мотора, диалог продолжился сам собой.

Славик (мысленно): Но там же есть что-то… настоящее. Люди чувствуют связь, утешение…

Голос Богдана: Конечно чувствуют. Как чувствовали облегчение, принося жертву идолу, чтобы дождь пошёл. Причина и следствие не связаны, но мозг обожает паттерны. Молитва, медитация, ритуал – это способ вернуть себе иллюзию контроля в хаотичном мире. Включается парасимпатика, снижается тревога. Химия, Слав. Просто химия. Никакой метафизики. Ты можешь достичь того же эффекта, правильно дыша или глядя на океан. Но океан не продаст тебе свечку за сто рублей и не пообещает вечную жизнь.

Славик: Но учения… заповеди… «Не убий», «Не укради»…

Богдан: Прекрасные правила для стабильного общества. Ровно то, о чём говорила наша моралистка. Только обёрнутые в сакральную упаковку. «Бог велел» работает надёжнее, чем «государство предписывает». Страх перед всевидящим судьёй, который накажет после смерти, – лучший сдерживающий фактор для бедняков, у которых нет иного капитала, кроме репутации. Это система кредитного рейтинга для души. Ты всю жизнь копишь «хорошесть», а потом обналичиваешь её на небесах. Блестящий бизнес-план с нулевой проверяемостью результата.

Маршрутка тряхнуло на колдобине. Славик приоткрыл глаза, увидел за окном золотые купола церкви, подсвеченные прожекторами. Театр.

Голос Богдана (с лёгкой усмешкой): Смотри. Архитектура, иконография, песнопения. Всё, чтобы произвести впечатление. Чтобы ты, мелкий, запуганный жизнью человечек, зашёл и почувствовал: вот оно, величие. Значит, и я к нему причастен. Это маркетинг. Painpple делает то же самое с дизайном своих магазинов. Минимализм, свет, тишина – храм технологий. Ты прикасаешься не к устройству, а к идее. К вере в прогресс, в свою исключительность. Разница лишь в том, что Painpple продаёт тебе конечный продукт, а церковь – обещание, которое нельзя проверить. Ещё более гениальная модель.

Славик: А священные тексты? Мудрость веков?

Богдан: Тексты, которые переписывали, редактировали и утверждали на соборах политики в рясах. Константин Великий, Никейский собор… Это не божественное откровение. Это протоколы собраний правления крупнейшей корпорации IV века. Они выбирали, какие идеи удобны для управления империей, а какие – ересь. Иисус? Скорее всего, был. Харизматичный проповедник, близкий к людям, бунтарь против системы. Но его учение записали со слов других людей спустя десятилетия, а то и столетия. Это как игра в испорченный телефон длиной в четыреста лет. Что осталось от первоначальной мысли? 1%, может, 2. Всё остальное – наслоения, интерпретации, прямые фальсификации для оправдания власти, войн или сбора десятины. 99% – человеческое, слишком человеческое. Тщеславие, невежество, жажда контроля. А этот 1%… он, может, и есть то самое «божественное». Простое: не делай другому того, чего не хочешь себе. Люби ближнего. Будь честен перед собой. Но это неудобно. Это не продаёшь. Не построишь на этом иерархию. Поэтому 1% тонет в 99% ритуалов, запретов и догм.

Славик вспомнил разговоры про халяль и кашер.

Славик: А все эти пищевые запреты? Ритуальная чистота?

Богдан (снисходительно): Маркетинг и гигиена в одном флаконе. В древности съесть неправильно забитую свинью – реальный риск трихинеллёзом. Проще сказать: «Бог запретил». А сейчас? Это бренд. Знак качества. И повод для наценки. Обычная курица – 500. Кашерная, забитая с молитвой специальным раввином – 900. Халяльный шашлык – на 40% дороже. Это не духовность. Это экономика. Люди платят за чувство сопричастности к «правильному», к «чистому». За иллюзию, что их жизнь соответствует некому высшему стандарту. То же самое, что покупать органическую авокадо. Только вместо сертификата «био» – благословение муллы или раввина. Суть одна.

Маршрутка сделала резкий поворот. Славика качнуло. Он уже почти не отличал внутренний диалог от сна.

Голос Богдана (теперь тише, но оттого ещё увереннее): И самый главный трюк, Слав. Они поместили судью вовнутрь тебя. Сначала тебя стыдила мама. Потом учительница. Потом начальник. А когда ты вырос и формально стал свободен – они дали тебе внутреннего надзирателя по имени «Бог». Тот же голос, те же интонации: «Ты виноват. Ты грешен. Ты недостоин». Это не Бог. Это интериоризированный, впитанный с молоком матери голос Раисы Осудиловны, который теперь говорит на языке псалмов. Инфантильно, да? Ты, взрослый мужик, боишься не уголовного кодекса, а призрачного гнева выдуманного родителя в небе. Это и есть вершина контроля. Тюрьма, построенная вокруг твоего же сознания из кирпичей страха и вины. И ключ ты носишь в собственном кармане, но боишься его использовать, потому что тебе сказали, что это ключ от ада.

Во сне, в маршрутке, Славик увидел чёткую картинку. Огромный, пышущий жаром завод. Конвейер. На входе – младенцы. На выходе – взрослые люди с опущенными головами и маленькими, аккуратными судилищами вместо сердец. На каждом судилище – вывески: «Мораль», «Долг», «Стыд», «Вера». И все они работали от одного генератора – «Страх отвержения». А у руля генератора сидели не злобные карлики, а обычные, усталые люди в одеждах разных эпох – жрецы, священники, идеологи, психологи, коучи. Все они просто обслуживали машину. И боялись её остановки больше всего на свете.

Он проснулся от толчка. Маршрутка остановилась. Его остановка. Он вышел на холодный, продуваемый ветром пустырь. В руке всё ещё была чёрная визитка «Happy End». Он поднял глаза. Над городом висела огромная, почти полная луна. Холодная, одинокая, немая.

И он понял последнюю вещь. Ту, которую Богдан не сказал, но которая теперь была очевидна.

Бог не умер. Он просто никогда и не рождался в том виде, в котором его продавали. То, что называют Богом – возможно, было просто тишиной. Огромной, бездонной тишиной за пределами этого шумного, вонючего, прекрасного человеческого базара со всеми его лотками: «спасение», «любовь», «успех», «вина».

И эта тишина не судила. Не требовала. Не прощала. Она просто была. Как эта луна. Как ветер. Как закон тяготения.

Он сунул визитку в карман и пошёл домой. Шаг был лёгким. Не от счастья. От пустоты. От той самой честной, холодной, освобождающей пустоты, в которой наконец-то смолкли все голоса: и Раисы Осудиловны, и Марии Степановны, и Алексея Святовича, и Юлии Моральевны, и даже… да, даже тот последний, самый древний голос, который до сих пор шептал из глубины: «А вдруг?.. А если?.. Ты же можешь попасть…»

Он шёл, и ему было не страшно. Было тихо. И в этой тишине, впервые за двадцать пять лет, он начал слышать что-то новое. Ещё неясное. Похожее на собственное дыхание. И на далёкий, едва уловимый шум того, что, возможно, и было жизнью. Настоящей. А не той, что ему продали в комплекте с инструкцией по самоуничтожению. Что-то внутри изменилось. Безвозвратно умерло. Возможно, это и к лучшему..