Читать книгу Османская аристократка. Путь к мудрости. Книга первая - - Страница 4

Поднявшийся ветер сначала взмыл кверху пожелтевшие и почерневшие осенние листья, а после зарябил на черном, будто уголь, плаще фигуры, надвигавшейся в сторону султана. Казалось бы, вокруг столько народу. Столько, сколько далеко не каждый день увидишь в одном месте и в одно время. А убивать не боятся. Убивать! Акджан все сразу поняла, едва ухватив взглядом такую странную, даже страшную фигуру. Ветер все набирал обороты, и поток воздуха настойчиво стремился обнажить облик убийцы.

Акджан метнула взгляд ниже, а потом ей показалось, что ее сердце от перепугу сейчас выпрыгнет из груди: в руке незнакомец тащил кинжал. Это можно было назвать именно словом «тащил»: тяжелая рукоять, и длинное, широченное лезвие. Все это казалось тяжеловесным.

С каждым последующим мгновением Акджан мечтала все пуще о том, чтобы провалиться под землю прямо здесь и прямо сейчас. Бойкость, ловкость и решительность покинули молодую девушку. Что делать? Обратиться за помощью? Кто ее услышит в такой неразберихе? Один сплошной нависший в Айя-Софии вопль теперь не пугал, а неистово раздражал. Какой толк от перепалки, взаимных оскорблений и толкучки?

«Здесь убивать собираются, а они что все делают?» – подумала Акджан. После она принялась выискивать глазами хоть одну живую душу, которую можно было ухватить за руку и толкнуть Падишаху на помощь. Но, к сожалению, этой самой душой-спасительницей Акджан пришлось стать самостоятельно.

Швырнув прочь с напольного подсвечника расплавленную свечку, девушка ухватилась двумя руками за его позолоченное основание, и устремилась в сторону плаща с кинжалом, повторяя его траекторию. Ветер, а с ним песок и пыль попадали то в глаза, то били хлестко по открывшемуся лицу. Вспомнив, как однажды в медресе на уроке каллиграфии Акджан подралась с ненавистным мальчишкой, изрисовывавшим ее тетради и учебники, девушка замахнулась и, представляя перед собой того мальчишку, нанесла удар сначала по руке фигуры в плаще. Кинжал звонким ударом рухнул на тропинку, вымощенную камнями. Акджан замахнулась повторно, нанеся удар сверху. Злосчастная черная фигура свалилась на холодные камни. Пока Акджан всматривалась в оцепенении на результаты своих действий, с еще большим изумлением на нее уставились султан Абдулла с визирем и телохранителем.

«Что это сейчас было?» – возникло в голове сразу у троих.

Исступленно смотря на обнажившееся лицо убийцы, а после переведя взгляд на орудие, благодаря тому произошло то, что произошло, Акджан убрала подсвечник в сторону, а потом принялась с бесконечными запинками и дрожью в голосе оправдываться. Она чувствовала себя настолько неловко от молчания Падишаха, что была вынуждена прервать эту многозначительную тишину.

– Султан Абдулла, я тут… В общем, я вон там стояла, потому что… Я пришла на общую молитву сегодня… – и далее нависла пауза: Акджан надела вуаль, свисавшую сбоку, посчитав эту деталь значимой сейчас, поскольку ей никогда лично не приходилось разговаривать с турецким султаном, – и дальше, как вы знаете, началась паника, все засуетились, забегали. Я в этой суматохе даже маму потеряла. Я не знаю, где она, она потерялась. А потом я… Выбралась из этой толпы, а, нет…

Акджан вновь прервалась: в процессе повествования она упустила еще одну важную деталь, нарушила логическую последовательность, как она считала.

По лицу Падишаха, который метал глазами то на бездвижное тело убийцы, то на толстое лезвие кинжала, то на Акджан, трудно было сказать что-то утвердительно: злится ли он, осуждает ли, а, быть может, и вовсе восхищается.

Махмуд-паша, словно секретарь, старался зафиксировать каждое вылетевшее из уст девушки слово, будто бы проверяя эти слова на «подлинность». Акджан больше напрягал, скорее, его взгляд, нежели облик стоявшего перед ней Падишаха.

Али-бей, личный телохранитель султана, внимательно, и даже очень внимательно слушал речи и обрывки речей Акджан. Его брови сформировали тупой угол, верхняя губа подперлась к нижней. Казалось бы, взгляд хмурый, тяжелый, но девушка на себе его даже не ощущала. Вероятно, потому, что султанский оруженосец обладал иной энергетикой. Периодически он поглядывал на Гюрбюза-пашу, скрючившегося возле стены Айя-Софии. Вероятно, он до сих пор не может отойти от болевого шока после того, как из его спины изъяли стрелу.

– Из толпы – это потом… Я сначала нашла глазами Вас, султан, – поправила себя Акджан.

Султан сузил, насколько это возможно глаза. Причиной тому – вопиющий ветер. И поэтому трудно было утвердительно сказать: это насмешка, или ветер, и только.

– Я направилась в вашу сторону, потому что…

– Хотела спасти падишаха? – словно не доверяя, произнес Махмуд-паша.

Молодая женщина сглотнула, а из-за этого во рту пересохло. Говорить было тяжело и неприятно, соответственно. Ей нужна была пауза, чтобы набраться уверенности. Но эту паузу султан Абдулла воспринял не совсем стандартно, вымолвив, наконец, хоть что-то в ответ:

– Дальше не придумала?

И эти слова будто ножом проехались по Акджан. Не столько обиду, сколько негодование и возмущение она испытала в тот момент. Она была вынуждена защищаться.

– Я вам не лгу. Нет! Ну вы же видели, – она указала руками на бессознательное тело мужчины в плаще.

– Я н… – произнес едва султан.

– Мы ничего не видели, – опередил его Махмуд-паша, – мы были заняты Гюрбюзом-пашой. В визиря попали стрелой. Даже не знаем, отравлена ли она. Но, скорее всего, да. Люди Папы действовали наверняка. А вот кто ты такая, мы не знаем. И как ты очутилась здесь именно в такой момент, у меня тоже в голове не укладывается.

– Она же сказала, что увидела султана вдали, – выступил в защиту девушки Али-бей.

– Рассказывай дальше, – повелел Падишах, подавляя в себе ухмылку недоверия. Но ему хотелось верить в рассказ незнакомки, ведь так приятно, когда твою жизнь спасают, и причем совершенно незнакомые люди.

Акджан, скрепя зубами, выдохнула.

– Не знаю, почему вы не верите, но, что творится, – и она указала рукой в противоположную от себя сторону, – вы сами видите.

Люди стали кучкой выталкиваться из мечети, но споров и галдежа от этого не убавилось.

– И в этой обстановке мне, прежде всего, хотелось найти маму. Я увидела вас, потому что видела вас, повелитель, еще когда вы зашли в мечеть. Вот так стояла я, – и она нарисовала что-то в воздухе руками, – а под углом к вам я стояла, не так далеко от вас. Я направилась в вашу сторону, потому что хотела, чтобы вы мне помогли найти маму. Но дальше… У меня мороз по коже пробежался. Я увидела, как некто в черном плаще решительно надвигается в вашу сторону. Я случайно увидела! В руке у него был кинжал. Ну, ну… вот же кинжал, он был у него, это не мой.

Рассказ Акджан стал походить на жалобное оправдание. И острее всего, судя по выражению лица, это ощущал Али-бей. Султан же не спешил принимать на веру каждое слово, но и ухмылки на его лице уже не было заметно.

– Я хотела закричать вам, но я вас впервые в жизни вижу, и… Первое, что пришло в голову, это как-то задержать этого негодяя. Лица я не видела. Поэтому я схватила что-то потяжелее и ударила по нему. Вы ведь в тот момент обернулись и сами все видели. Я ударила его еще раз, чтобы он не совершил свое черное дело. Я не знаю, – и вдруг она заулыбалась, да так широко, – как у меня это получилось. Все так быстро, резко.

Заулыбалась, потому что чувства и ее рассказ были искренними и подлинными, свободными, как полет птицы в небе. И каким же было счастьем, когда эти чистые, даже геройские помысли, пробрались сквозь броню равнодушия султана Абдуллы.

– Аллах мне послал тебя, хатун. Я… Скорее сам от неожиданности начал вдруг сомневаться, но ты же… Да, действительно, взяла подсвечник и, по сути, спасла меня от этого лазутчика, – заключил Падишах.

– Да, потому что я видела, как он руку с кинжалом на вас поднимал, – добавила для убедительности Акджан, хоть она и не видела этого. Но, вероятно, так все и было бы через секунду-другую.

– Как твое имя? – спросил султан Абдулла.

– Акджан, мой повелитель, – низко склонившись, ответила девушка.

– Акджан-хатун, – протянул Падишах, правда из-за гула вперемешку с порывами ветрами его плохо было слышно, – значит я тебе обязан жизнью?

– Да вы… М… – замялась Акджан, поскольку ей ужасно льстили подобные слова. Она только боялась обнажить это чувство. Поэтому и изображала скромность.

Махмуд-паша, который ни слову сначала не верил, подхватил свою реакцию за Падишахом: раз поверил повелитель, то есть смысл поверить и ему.

Беседу прервал вопль Али-бея:

– Повелитель, Гюрбюз-паша совсем плох!

– Али-бей, мать Акджан-хатун внезапно исчезла. Скорее всего, или ее убили, или же взяли в плен. Я со стражниками и девушкой попробую отыскать ее, а ты с Махмудом-пашой перенеси Гюрбюза в карету. Нужно отвезти визиря во дворец, пусть его немедленно осмотрит лекарь, – распорядился султан Абдулла.

На слова «или ее убили», привязанным к матери, Акджан невольно вздрогнула, потому что где-то в глубине души она уже не верила в положительный исход дела, и единственная мысль, которая кружилась в ее голове, подобно мотыльку, – «маму убили». – Да, и ни в коем случае не спускайте глаз с мечети, – добавил Падишах, обращаясь к визирям, – этот предатель мог быть не один. Вероятнее всего, люди Папы еще здесь.

– Как прикажете, – поклонился личный телохранитель султана, немедля попятившись к местонахождению раненого Гюрбюза-паши. Махмуду-паше ничего не оставалось делать: нехотя, он направился вслед за Али.

Дворцовый сад излучал сегодня, подобно солнцу, яркими платьями танцующих наложниц, рахат-лукумом, сверкающим всеми цветами радуги, бокалами, из которых переливался шербет, и лучезарными улыбками членов правящей династии. Иначе и быть не могло, ведь Падишах и его армия фактически освободили страну от нависавшего гнета со стороны Папы Римского. Пятилетнее противостояние османского султана и главы Католической церкви – Папы Урбанта – подошло к концу, как полагали дворцовые. Османская империя страшно устала от вассальной зависимости, душившей своими непомерными налогами сначала отца султана Абдуллы, а потом его самого. А всему виной ошибки отца нынешнего Падишаха, на которых подробно остановимся позднее. А сейчас же все наслаждались моментом.

Сад был похож на маленький рай. Так его называл главный евнух гарема – Муслим-ага. Тропинка, простиравшаяся от главного входа дворца Топкапы и уходящая едва ли не в лес, была старательно выложена еще сорок лет тому назад искусными дворцовыми архитекторами. Пока идешь по этой тропинке, можно полюбоваться кустиками хризантем и роз, послушать невинное щебетание птиц и окунуться в мелодию журчащего фонтана, расположенного чуть поодаль от тропы. А если пройти дальше, то открывается просторная лужайка прямоугольной формы. Здесь и в обычные дни восхищаешься палитрой цветов, которые, как лоза, спускаются с мощных стволов деревьев, обвивая их. А сегодня сад изобиловал красотой: турецкая беседка посреди лужайки, где разместились султанши, поднос с фруктами, шербетом и серебряной посудой, расположенный рядом; множество таких же подносов на самой лужайке, подле которых расселись наложницы, а также обитые атласной тканью пышные подушки. Старательно изгибая талией, и сопровождая эти действия плавными движениями рук, наложницы иллюстрировали тщательно отточенный восточный танец. Кружа, словно мотыльки, они представляли самое любимое зрелище Валиде Нериман-султан: сорока восьмилетняя султанша неистово обожала восточные танцы наложниц, и особенно, если они дополнялись гитарой, арфой и дудуком. Так и было: преуспевшие в искусстве хореографии наложницы радовали всех мастерством владения телом, а наложницы, которым легче давались уроки музыки во дворцовой школе, играли на музыкальных инструментах. Алтынджак-калфа сама отбирала девушек для этого и, судя по впечатлениям султанш, она не прогадала.

По случаю наступавшего Курбан-байрама было зарезано около двух тысяч свиней и баранов, поджарено мясо, а после – роздано в провинции и в дома бедняков. Валиде Нериман-султан хотела, чтобы люди всем нутром почувствовали праздник, чтобы эти эмоции были воистину подлинными и сверкающими. Такими же сверкающими, как перстень на пальце госпожи. Сапфировое кольцо Валиде Нериман-султан – это личный подарок ее покойного супруга – султана Омера. Султанша надевает это украшение только в особых случаях, в счастливые дни и по праздникам. Сегодняшний день послужил отличным поводом открыть ту старую, окутанную пылью хрустальную шкатулку, где лежало кольцо, и вновь надеть перстень счастья.

Муслим-ага и Алтынджак-калфа, закрепив руки за спинами, с чувством восторга наблюдали за праздником во дворцовом саду: еще бы, ведь усердные занятия с наложницами принесли свои плоды. Детей тоже вывели в сад – семилетнего шехзаде Коркута (сын главной наложницы Падишаха Гюзель-султан) и четырехлетнего шехзаде Хасана (сын Бейхан-султан – той самой несчастной султанши, поплатившейся языком).

– Какой чудесный праздник вы устроили, Валиде-султан, да хранит Вас Аллах, – произнесла Гюзель-султан, сидя на одной тахте с матерью султана, чего нельзя сказать о второй султанской фаворитке. Бейхан-султан разместилась на подушке, будучи в той же самой беседке. Пока в ее глаза упиралась хрустальная ваза, стоящая на подносе, перед Нериман и Гюзель-султан открывались просторы танцующих наложниц и веселившихся наследников. Таким образом Нериман-султан предпочла подчеркнуть свой статус, статус главной фаворитки султана и статус «всех остальных», как сама и говорила Валиде-султан. И это удел не только сегодняшнего дня: так было всегда, даже до наказания Бейхан-султан. Нериман-султан всегда высоко почитала Гюзель-султан, любила ее как родную дочь, и параллельно с этим открыто иллюстрировала если и не ненависть, то маску неприязни к Бейхан-султан.

В ответ на восхищение Гюзель-султан мать султана лучезарно улыбнулась ей, пошлепав тяжелой от количества украшений рукой по ее руке. Достаточно было этой улыбки, и Гюзель-султан чувствовала себя как за каменной стеной в этом дворце. Главная фаворитка Падишаха ничуть не уступала по красоте и манерам Бейхан-султан: такая же гордая, порой даже очень гордая, властная, твердая, уверенная, казалось бы, в себе, черноволосая, с карими глазами. Гармоничное сочетание внешнего обаяния с внутренним. Но не было в ней того, чего от природы было достаточно у Бейхан-султан. От Гюзель-султан на самом деле веяло неуверенностью и шаткостью. Она словно актриса. Больше всего она боялась, что ее маски, сменявшие друг друга ежедневно, а то и ежечасно, в зависимости от обстоятельств, однажды перепутаются. Перепутавшись, растеряются, и обнажат подлинную натуру султанши. Но за восемь лет пребывания в гареме Гюзель-султан настолько искусно научилась надевать в нужном месте и в нужное время правильную маску, что каждый безусловно верил в ее силу и подлинность натуры. Сила Бейхан-султан же шла изнутри, и топлива не требовала. Если это огонь, то это стихия, а не свечка, которую могло затушить любое дуновение ветра. Она не стеснялась собственных чувств, потому что и стесняться было нечего. Члены правящей семьи, и особенно мать султана и Гюзель-султан, относившиеся к ней предвзято ввиду разных причин, отлично видели в молодой женщине эту силу. Именно страх перед этой силой однажды и вынудил Нериман-султан пойти на роковой шаг, поступив жестоко и зверски. Нельзя не отметить, что когда Бейхан-султан лишилась языка, Гюзель-султан перестала воспринимать ее не только как соперницу в борьбе за султана, но и как человека. Теперь она даже не наложница, а нахлебница с отпрыском. Живет себе, и ладно, лишь бы не путалась под ногами.

Справа от Валиде Нериман-султан расположилась еще одна черноволосая, прямо как Гюзель-султан, госпожа. Сама худенькая, хрупкая, не красавица, зато с очень милыми чертами лицами. Госпожа на редкость обладала пышной шевелюрой: порой ее милое, отнюдь не худенькое, а скорее, напротив, лицо, терялось в пучине черных кудрей. Это Шафак-султан – дочь Нериман-султан. Приболела, но все равно по настоянию матери вышла наружу: вдруг солнечный свет, свежий воздух, сладкие яства и звучная музыка благотворно скажутся на самочувствии.

– Как ты, доченька? Как себя чувствуешь? – спросила Нериман-султан.

– Ничего, – тихонько проблеяла пышноволосая султанша, пряча разбушевавшиеся от ветра кудри за уши.

– Муфида приготовила для тебя лимонный лукум, как ты и любишь, – заботливо подметила Нериман-султан, а потом обратилась к хазнедар гарема и по совместительству, к своей прислужнице:

– Муфида-хатун, принеси чашу с тем лимонным лукумом, который вчера привезли во дворец.

Пожилая женщина поклонилась и отдалилась.

– А когда Падишах и мой муж Гюрбюз-паша вернутся во дворец? – спросила у матери Шафак-султан.

– У них сейчас всеобщая молитва в Айя-Софии. Как только молитва закончится, они и приедут, – объяснила Нериман-султан. Но только состояние дочери не давало ей покоя. Даже Гюзель-султан посмотрела в их сторону в течение этого разговора.

– Ты совсем бледная, доченька, – очерчивая взглядом лицо девушки, заключила Валиде-султан.

– У меня плохое предчувствие, – объяснила Шафак-султан.

Мать вопрошающе уставилась на дочь, абсолютно не догадываясь, что именно она имеет в виду. Да и сама Шафак-султан не могла ответить себе на вопрос; какова природа этих предчувствий и что под ними скрывается.

– Госпожа, – подоспела хазнедар, держа в руке фарфоровую чашечку, – лукум такой нежный, сочный, сладкий, давно такой из Эдирне не привозили. Обязательно попробуйте.

– Конечно, Муфида, – кивнула Нериман-султан. Открыла чашку, а потом взяла оттуда кусочек ароматного лукума она вовсе не глядя туда. Все потому, что Нериман-султан продолжала посматривать на дочь, обеспокоенная ее странным состоянием.

Внимание с друг на друга переключилось в сторону сада. И султанши забыли, о чем только что говорили, когда услышали детский плач. Все пятеро – Валиде-султан, Гюзель, Бейхан, Шафак, и хазнедар Муфида-хатун метнули взгляд в сторону доносившегося звука. Что-то случилось, а что, пока непонятно.

Как только танцующие наложницы расступились одни по правую, а другие по левую сторону, Гюзель-султан первой обратила внимание, как четырехлетний сын Бейхан-султан сидит на траве и горько плачет, расчесывая ручкой область под глазом. Шехзаде Хасан плакал, и никто пока не понимал, в связи с чем. – и Алтынджак-калфа находились в другой части дворца, занимая те же позиции, что и ранее, а сын Гюзель-султан шехзаде Коркут имитировал движения танцев наложниц. Заняты были все своим делом, за шехзаде никто не следил.

Гюзель-султан надменно посмотрела в спину Бейхан-султан, хотела подождать, пока вопрос решится сам, но не смогла удержаться и высказала следующее:

– Как досадно. Ребенок захлебывается от плача, а его мать словно прилипла к подушке.

Бейхан-султан немедля развернулась в сторону восседавшей под ней Гюзель-султан, чувствуя себя сейчас оскорбленной.

Гюзель-султан хотелось, пока есть такая возможность, еще как-нибудь поддеть и без того несчастную женщину, но взгляд Бейхан напрочь отбил это желание: слишком он был властным, что ли.

– Иди, посмотри, что с шехзаде, – скорее в тоне просьбы, нежели в тоне приказа, сказала Нериман-султан.

Бейхан-султан поднялась с подушек, поклонилась всем трем султаншам и поспешила в сторону сына. Шехзаде Хасан был единственной отдушиной в этом дворце у госпожи. Она, так или иначе, неважно была бы абсолютно здорова, или умирала бы, поспешила на вопль своего ребенка. Она лишь не сразу заметила, что именно случилось. А Гюзель-султан с высоты этой роскошной тахты было видимо абсолютно все.

– Хасан, что такое? – к мальчику присоединился его старший брат Коркут, только сейчас увидев, что с ним не все ладно. Тому послужила странная поза ребенка и, безусловно, надрывный плач.

– Пчела-а-а, – протянул шехзаде Хасан, захлебываясь очередной порцией слез, – очень болит.

– М-м, – отозвался шехзаде Коркут, и на этом посчитал уместным оставить младшего брата, передав заботу о несчастном прислуге.

– Алтынджак-калфа, помоги, – махнув рукой, и отлично помня девиз «я – шехзаде, мне все должны» семилетний ребенок обратился за подмогой. Девиз этот был навязан шехзаде его матерью – Гюзель-султан. Шехзаде Коркут оставил брата, присоединившись к танцам наложниц.

Спустя несколько секунд к шехзаде Хасану подбежала Алтынджак-калфа, а еще через мгновение – растерянная Бейхан-султан. Взгляды госпожи и калфы встретились, и при таких странных деталях: Алтынджак словно не смотрела, а осуждала Бейхан-султан, а Бейхан-султан же, привыкшая в этом дворце уже ко всему, взяла сына за ручку, быстро переведя взгляд на шехзаде. Под глазом ребенка нарастала неприятная багровая припухлость, что осложнялось непрекращающимся плачем. От этого глаз казался еще более заплывшим.

Бейхан-султан была готова расспросить своего мальчика во всех деталях и подробностях о том, что произошло, как, когда, но известная беда в очередной раз перекрыла женщине воздух. Ее желание было успешно замещено Алтынджак-калфой.

– Мой шехзаде, – тонким голосом обратилась она к ребенку, – что такое случилось?

– Укус… ила… пчела, – повторял, задыхаясь уже от слез, шехзаде Хасан.

– О-ой, – имитируя сожаление, пропела Алтынджак, – давай я отведу тебя скорее к лекарю. Только сильно не расчесывай, а то вдруг хуже сделаешь.

Алтынджак подняла ребенка с травы, отряхнула его кафтан с одной стороны, а Бейхан-султан – с другой. Калфа взяла ребенка за правую, а Бейхан-султан – за левую руку, и насилу перетянула весом ребенка к себе. Почувствовав это, Алтынджак предложила помощь:

– Госпожа, вы сами слышали, шехзаде укусила пчела. Я должна отвести его во дворец, пусть осмотрит лекарь.

Бейхан выпучила глаза, а далее воспользовалась единственным средством общения, которое у нее осталось – жестами. Сначала девушка указала рукой на себя, а потом – в сторону беседки с султаншами. Так она имела в виду, что пойдет вместе с Алтынджак, что она всегда будет рядом со своим сыном.

– Да, разумеется, – спокойно и уже чуть более дружелюбно ответила калфа, поняв намерения молодой женщины.

– Ну что с шехзаде, что с моим внуком? – даже встав с тахты, Нериман-султан осыпала вопросами едва прибывших в беседку Алтынджак-калфу, плачущего шехзаде и его мать.

– Шехзаде укусила пчела, Валиде-султан, – объяснила Алтынджак, – покажи глазик.

Молодая женщина освободила ручку шехзаде от лица, чтобы не быть голословной, и чтобы госпожи увидели лично, каково состояние мальчика.

– Ой, ой, – заводила головой Нериман-султан, – как же так…

Больше отвечать за своего собственного ребенка Бейхан-султан не позволила никому. По крайней мере, она так решила. Она принялась активно жестикулировать перед Валиде-султан, как бы прося у нее позволения на то, чтобы отвести шехзаде во дворец, в свои покои, и помочь шехзаде.

Об этом Валиде-султан могла догадаться и сама, а посему она не пожелала обращать внимание на «верчение пальцами» второй фаворитки султана, и наскоро перевела взгляд на Алтынджак:

– Алтынджак-калфа, идите с Бейхан-султан во дворец, пусть придет лекарь и помажет чем-нибудь… отек этот. А то опухло-то вон как.

– Да, пусть Алтынджак-калфа обязательно пойдет вместе с ней, а то от безгласной матери больше беды, чем пользы, – заявила Гюзель-султан, также поднявшись с тахты, аналогично матери султана. Свое поднятие она сопроводила тем, что откинула лиловый платок, закрепленный на диадеме, в сторону, посчитав, что это должно было выглядеть эффектно. Это должно было подчеркнуть ее статус. Платок и без того метался со стороны в сторону, подхватываемый порывами ветрами. Но по реакции Бейхан-султан на сие движение нельзя было ничего сказать утвердительно: вероятно, ей было ни холодно, ни жарко от этого. Она практически и не смотрела в сторону Гюзель.

На этот раз очередное напоминание про самую больную точку, да еще и от своей соперницы, окончательно подорвало дух Бейхан-султан: женщина взяла на руки шехзаде Хасана, поклонилась, и поспешила в сторону дворца. Она устала, что за нее решают, что делать и как. Причем, речь шла о ее собственном ребенке. На лице госпожи читалась боль, боль и только боль… Понимая, что прислуга сейчас помчится за ней, выполняя каждую мелочную прихоть своих основных господ, Бейхан вытянула руку в их сторону, прося стоять на месте, а не бежать за ней вдогонку. Со своего места соскочила и Нише-хатун – личная семнадцатилетняя служанка немой султанши, но вскоре замерла на месте. Ей и жеста никакого не надо было, поскольку она прекрасно чувствовал все перипетии души своей госпожи. Знала, когда нужно быть рядом, а когда следует держаться в стороне.

– Алтынджак-калфа, что ты стоишь? – возмутилась Гюзель-султан.

– Ладно, оставь, – Валиде-султан прикоснулась к руке невестки.

– Как это?

Пока султанши решали данный вопрос между собой, Муфида-хатун сочла нужным освободить Алтынджак-калфу: пусть возвращается на свое место, к своим обязанностям, ни к чему ей здесь находиться. Хазнедар гарема кивнула головой, как бы указывая в сторону, и Алтынджак-калфа, сопроводив уход поклоном, покинула членов султанской семьи.

– А почему вы так распереживались за шехзаде Хасана? – не унималась Гюзель-султан.

Нериман-султан посмотрела в сторону любимой невестки. Но отнюдь не осуждение, а спокойствие и доверие выражалось в ее глазах. С тем же спокойствием султанша объяснила свой поступок:

– Гюзель, Хасан – мой внук. Так или иначе, он шехзаде. Меня совершенно не интересует его мать. Пусть хоть в ад катится. Я беспокоюсь только о внуке.

Гюзель-султан приняла эти слова как данность. Тем более, что ничего нового она не услышала. Она прекрасно понимала, что Валиде-султан никогда не откажется от шехзаде Хасана, как и не откажется от ее шехзаде. Она только боялась, что однажды Нериман-султан любить будет больше именно Хасана, а не ее шехзаде Коркута.

Пройдя пустые гаремные коридоры, проветренные за полдня дворцовые галереи, Бейхан-султан вошла в свои покои, усадила на мягкий диван шехзаде Хасана, а после закрыла двери. Закрыла их так, чтобы никто не вошел, чтобы никто ее сейчас не беспокоил. Сначала она в исступлении приблизилась к окну, увешанному шелковистыми шторами, а после машинально пододвинулась к напольному зеркалу, с края которого свисала оставленная служанкой жемчужная подвеска. Шаг за шагом она охватывала взглядом сначала свое платье, руки, а затем подобралась к лицу. Глубокое сожаление и горечь растворились одно в другом, и султанша тотчас развернулась прочь от своего отражения, рухнув в слезах на кровать. Плакал шехзаде Хасан, и еще сильнее плакала его мать, оскорбленная Гюзель-султан. Оскорбленная тысячным напоминанием о ее самом уязвимом месте.

– Красиво получилось, доченька, – окинув взглядом нежный мягкий наощупь платочек, на которым был вышит букет с оранжевыми головками тюльпанов, сказала Нериман-султан. Ее дочь – Шафак-султан – откусила пряный кусочек лимонного рахат-лукума и моргнула матери в ответ на похвалу.

Тут внимание госпожей привлекла шаль, которую бушующий ветер волочил по траве. Грязь и пыль насаждалась одним темным сплошным покровом на приятный васильковый цвет ткани.

– Госпожа, погода изрядно испортилась, – подметила Муфида-хатун, то и дело удерживая руками платок, чтобы не слетел, – не пора ли вернуться во дворец?

– Кажется, собирается дождь, – добавила Гюзель-султан, привстав и посмотрев ввысь.

– Жалко, что сын так и не вернулся, – отметила Валиде Нериман-султан, а после отдала позолоченные тюльпаны на ткани обратно дочери, – возвращаемся. Муфида, скажи Муслиму-аге и Алтынджак-калфе, чтобы заканчивали. Пусть наложницы порядок в саду наведут. Действительно, мне даже зябко стало как-то.

В беседку, тоже заприметив изменения в погоде, вернулась личная служанка Гюзель-султан, приведя шехзаде Коркута.

– Все хорошо, сынок? – наклонившись к голове сына, заботливо поинтересовалась Гюзель-султан.

– Да. Хасана укусила пчела. Я приказал Алтынджак-калфе помочь ему, – рассказал ребенок.

Гюзель обняла сына, а после накинула на плечи и изголовье платок, чтобы шехзаде не простудился.

Сборы был вынужден прервать визирь Махмуд-паша. Весьма неожиданно и странно было видеть пашу одного, без султана, без мужа Шафак-султан Гюрбюза-паши, без Али-бея. Где-то вдалеке слышался глухой, притупленный звук грохотания, который свидетельствовал о надвигавшемся вскоре дожде. Султанши, а вместе с ними и Муфида-хатун, укутались платками и замерли в ожидании Махмуда-паши, поскольку было отчетливо видно, что паша движется в сторону беседки. Да к тому же так решительно, словно боится опоздать и не успеть.

Подобравшись к членам султанской семьи, Махмуд-паша низко склонил голову, выразив тем самым свое почтение каждому.

– Валиде-султан Хазретлери, госпожи, – обратился к господам тридцатидвухлетний мужчина.

– А где мой сын, Махмуд-паша? Закончилась молитва в Айя-Софии? – поспешила задать враз все накопившиеся вопросы Нериман-султан, пока ждала прихода паши издали.

– С Падишахом все хорошо. Точнее, сейчас все хорошо, а могло быть иначе.

– Что ты такое говоришь, Махмуд-паша? – Валиде-султан сделала шаг в сторону визиря. Она настолько испугалась, что даже изменилась в лице и в голосе. За ней полшага сделали Гюзель и Шафак-султан.

– На повелителя пытались покушаться, – доложил Махмуд-паша, а после добавил:

– Прямо в мечети.

– О, Аллах, – в изумлении отозвалась Валиде-султан.