Читать книгу Османская аристократка. Путь к мудрости. Книга первая - - Страница 5

– Кто покушался на повелителя? – прижав к ноге голову шехзаде Коркута, спросила Гюзель-султан.

– Люди Папы, – отвечал Махмуд-паша, – так вышло, что христианский мир и вся католическая Европа не смогли смириться с победами Падишаха. В связи с этими, чтобы восполнить утраченное в ходе войны, они и пошли на этот роковой шаг. То ли еще будет… Боюсь, этим покушением Европа не ограничится.

– И это говоришь ты, Махмуд-паша? – даже повысив голос, Валиде Нериман-султан проделала несколько шагов вперед, прямо в сторону визиря. Вопиющая вуаль волнами простиралась на лице султанши: ветер разбушевался пуще прежнего, – разве не на тебе и не на Али-бее лежит обязанность везде и всюду защищать султана? Придумайте же что-нибудь, чтобы остановить этих проклятых чужеземцев.

Валиде Нериман-султан отнюдь не была заинтересована в политической сфере Османской империи. Женщина никогда не вмешивалась в дипломатию и межгосударственные вопросы, поскольку всецело была уверена в искусности Падишаха. Султан Абдулла в свое время получил незаурядное образование в области военного искусства и дипломатии. Его учителя занимали высшие государственные чины при дворе, иные были выходцами из знатных стамбульских семей, а некоторые же даже входили в сан духовенства. Оттого-то в Совете нынешнего султана столь высоко почитаются улемы и учителя.

Уже выучив нрав Нериман-султан, для Махмуда-паши не было секретом, что мать султана не вникала в тонкости политической жизни страны, а посему он предпочел на этот счет промолчать.

– Повелителю сейчас ничего не угрожает. Скоро он прибудет во дворец, – поспешил успокоить султанш Махмуд-паша.

– На этот раз Аллах спас моего сына, – выдохнула Нериман-султан.

Все тут же взмыли голову вверх: прогрохотал гром, в воздухе запахло дождем.

– Госпожа, надо бы вернуться во дворец, погода изрядно испортилась, – подметила Муфида-хатун.

– Не только Аллах, – добавил Махмуд-паша, и через секунду словил на себе недоумевающие взгляды госпожей.

– Султана Абдуллу не только Аллах защитил от погибели, но и одна храбрая девушка.

– Девушка? – изменившись в лице до неузнаваемости, произнесла Гюзель-султан. Ее реакция напоминала ухмылку вперемешку с недоумением.

– Сначала я подумал, что это ловушка, но после долгого расспроса мы выяснили, что это обычная девушка, из простой семьи, которая пришла на молитву в Айя-Софию. Все произошло так внезапно. Она увидела, что на Падишаха надвигается неизвестная фигура в темном плаще вместе с кинжалом. И вы представляете, она не испугалась, а взяла подсвечник и обезвредила убийцу. Он был в нескольких шагах от Падишаха.

– Спасибо тебе, Аллах, – вознеся похвалу Всевышнему, Валиде Нериман-султан опустила тяжеловесные от груды драгоценных камней руки себе на грудь.

– И как теперь обстоит дело? – спросила Гюзель-султан, главная наложница и мать наследника султана.

– О, все плохое осталось позади. Эту девушку, ее зовут Акджан, повелитель обещал лично вознаградить, – подметил Махмуд-паша.

– Меня не интересует ее имя, – отрезала Гюзель-султан, чем привлекла к себе внимание со стороны матери Падишаха и прислуги. Только слепой и отнюдь бесчувственный человек не заметил бы, какой огонек проблескивал в глазах молодой мамы и любимой женщины турецкого султана на словах о «девушке, спасшей от гибели повелителя».

– Я спрашивала о повелителе, о пашах. С остальными все ли в порядке? – остудив пылкость и сгладив резкость, закончила Гюзель-султан.

– Как я и сказал, с повелителем все хорошо, скоро он прибудет во дворец, – повторил в очередной раз визирь Махмуд-паша, а после поймал себя на мысли:

– А-а, чуть не забыл. Гюрбюза-пашу ранили стрелой. Прямо у ворот Айя-Софии.

Обогнув Нериман-султан, свою мать, справа, а Гюзель-султан – слева, за пределы беседки вышла госпожа, чье нежное, словно бутон розы, сердце хлеще всего затрепыхало от услышанной новости.

– Он умер? – припустив голову, прошептала Шафак-султан.

Дождь начал тарабанить по деревянной выделке крыши беседки, и пышные черные кудри Шафак-султан неизбежно принимали в свой объем крупные дождевые капли. Впрочем, когда не можешь быть толком уверен в безопасности грядущего дня и не знаешь, с какой стороны ожидать удар в следующую секунду, становится абсолютно безразлично, что происходит в текущий момент с небом и погодой.

Чтобы любимая дочь не простыла, Нериман-султан взяла у Муфиды-хатун шелковую шаль и накинула ее на худенькие и тонкие плечи Шафак, приготовившись услышать ответ от Махмуда-паши.

– Он жив, – произнес Махмуд-паша, но это прозвучало настолько неуверенно, что его «он жив» можно было смело приравнять к «не знаю».

Гюрбюз-паша – это муж Шафак-султан. И пусть султанша с визирем в браке лишь около двух лет, пусть стены их дворца пока не наполнились громогласными воплями детей, пара слыла супружеским счастьем и гармонией… до сегодняшнего дня.

– Ну раз он жив, где паша? – взволнованным голосом спросила Шафак-султан, почувствовав на плечах теплые ладони матери.

– Али-бей должен уже вот-вот привезти Гюрбюза-пашу во дворец, – объяснил Махмуд-паша.

– Али-бей? – недоуменно усмехнулась Нериман-султан, чем-то продублировав реакцию своей невестки – Гюзель-султан. Та аналогично прореагировала на слова Махмуда-паши об Акджан, – мне интересно, почему телохранитель Али-бей не подле моего сына? Почему он его не защищает? Гюрбюза-пашу мог бы и ты привезти во дворец.

Глядя на обмокающий кафтан Махмуда-паши и на его сморщенное лицо, можно было предположить, что визирь всецело воспринимает себя провинившимся, точно единственным виновником всего, что сотворилось – и напряжения настроений в мечети, и ранения Гюрбюза-паши… Что поделать, но служить благородной крови отнюдь не бывает просто и однозначно, и об этом визирь всегда помнил. Ведь, будь иначе, его воинственный нрав, словно терпение, которое переполняет чашу, выплеснулся бы наружи, опутав своей мощью каждого члена династии. Гораздо разумнее применять подобный нрав в условиях войны и боевых действий. Но, как известно, свято место пусто не бывает – должность телохранителя султана и его военачальника вот уже седьмой год занимает Али-бей. И именно это соперничество за должность, как предполагал сам Махмуд-паша, накаляло взаимоотношения между Али-беем и раненым Гюрбюзом-пашой. Слишком многое, да, практически все, в этой ситуации оборачивается непонятным и запутанным. Нетрудно догадаться, почему Нериман-султан изрядно изменилась в голосе и настроении – она тоже отлично знала о вражде Али-бея и Гюрбюза-паши. И если первый ей, откровенно говоря, был не только безразличен, но и неинтересен как человек, то ныне раненый визирь Гюрбюз занимал гораздо больший охват мыслей матери Падишаха – ведь это ее зять, как-никак.

Не было больше никакого смысла сотрясать переувлажненный и дождем пропитанный воздух – свита одним стройным потоком направилась в сторону ворот дворца, ведущих в распрекрасный дворцовый сад. Дело осталось за малым – наложницам и слугам было велено прибраться, убирая промокшие подушки, скидывая в буквальном смысле алюминиевые вазы и графины со спелыми фруктами в парчовые ткани. Несмотря на расточительность эпохи, которую Валиде-султан воспринимала более, чем нормально, запасливые рабы и прислуга частенько «подъедали» султанские деликатесы. А то, что не было съедено, с успехом направлялось в амбары и подвалы дворца.

– Гюзель, – в мгновение ока Нериман-султан приостановилась в начале дворцовой галереи, обратившись в невестке, – возьми Коркута, закройтесь в покоях и никого не впускайте. Все будет хорошо.

Бабушка с неподдельной лаской и добротой взглянула на любимого внука, погладив легкие, словно пушинка, волосы старшего шехзаде.

– Но к чему такие меры? – удивилась Гюзель-султан, однозначно не понимавшая всей серьезности положения.

– У меня душа не на месте, – призналась Нериман-султан, – не к добру это нападение на мечеть. Да и с Гюрбюзом-пашой вон какая беда приключилась. Еще и погода испортилась. Ну прям не день, а наказание Всевышнего…

У госпожи аж в сердце ёкнуло, потому что очень уж много навалилось самых разных неприятностей, будто снежный ком. Да все это еще и в один день.

– Я поняла, – согласилась без лишних слов с Валиде Гюзель-султан, – Аллах да будет с нами.

Сделав почтительный поклон, Гюзель-султан протянула руку сыну, дождавшись, пока мальчик соединится с матерью, и направилась в сторону своих комнат.

– Муфида! – окликнула самую верную себе женщину и прислугу Валиде Нериман-султан, заметно прибавив в шаге.

– Сообщи мне через Муслима-агу, когда привезут Гюрбюза-пашу во дворец и когда мой сын вернется, – попросила ее Нериман-султан.

– Да, конечно.

Беспокойство и чувство неведения (а что же дальше?) угнетает Валиде Нериман-султан поярче, как она сама считала, чем если бы она уже точно знала, кто жив, а кто мертв. Непонятно, к чему готовиться. Наверное, только беспрестанное напоминание самой же себе о том, что она – корона на куполах этого необъятного дворца – оттягивало момент, в который Нериман-султан могла взмахнуть на все происходящее рукой и закрыться у себя в покоях, не разговаривая ни с кем, и не подпуская к себе никого. И однажды уже такое было, – даже Муфида-хатун, и та, не сумела ни чуткими словами, ни вкусными яствами, ни мыслями о вечном размягчить ее душевную закоченелость.

Нериман-султан обхватила тяжелыми от перстней руками бока, уставившись в середине пустой дворцовой галереи.

Почти как неживая, как погасшая свеча, со стороны сада по этой же галерее возвращалась Шафак-султан.

– Доченька, – незамедлительно мать подошла к своему ребенку, – ведь еще ничего неизвестно. Помнишь, как однажды Гюрбюз-паша заснул в библиотеке дворца, а там произошел пожар? Свеча упала, пламя и охватило комнаты.

– Я помню, – глухо отвечала Шафак-султан, смотревшая себе под нос, а точнее, не смотревшая вообще никуда, не заинтересованная ничем.

– Ну ведь спасли же пашу, и следа потом от ожогов не осталось, – напомнила Нериман-султан, как бы проводя некую параллель между ситуацией в прошлом и текущей положением дел, – иди к себе, почитай что-нибудь из своих книг, почитай Коран, молись на коленях, если надо. И… все будет хорошо.

Такой теплотой и заботой доносилось от слов и их вибрации от Нериман-султан. А Шафак-султан, словно благоухающая роза, под алыми лепестками которой всегда скрывался острый подобно иголке шип. Этот шип изредка жалил, но приносил боль и дискомфорт вполне ощутимый.

– Вы с чего взяли, что я только о Гюрбюзе пекусь? Вас не смущает, мама, что пострадать могли брат (султан Абдулла), Али-бей, например? Я похожа на по уши влюбленную дурочку? – с полуприкрытыми глазами, стуча по пуговице своего платья, проблеяла Шафак-султан, обнажив тот самый пресловутый шип. Она смотрела на Нериман-султан не как на родную мать, и даже не как на Валиде-султан, а как на тетку, которой вдруг взбрело в голову пройтись вдоль и поперек по перипетиям ее души.

Нериман не знала, просто представить не могла, что ответить дочери. И было это вовсе не удивлением, а, скорее, очередным столкновением с изменчивым характером любимой дочери. Сегодня она роза, нежная, скромная, будто освещающая дорогу всем и каждому, а завтра она репейник.

– Пусть уж лучше, – решила подобными словами закончить бессмысленный диалог Шафак-султан, – Гюрбюз-паша умрет…

– Аллах с тобой! – воскликнула Нериман-султан, – что ты такое говоришь? Я понимаю, у тебя сдают нервы, но надо же держать себя в руках!

И в коридоре повисла тяжелая серая пауза.

– Сообщу Муслиму-аге и Алтынджак-калфе, чтобы приготовили тебе ромашковый шербет, – сказала Нериман-султан, понимая, что в подобной ситуации она больше ничего не может сделать.

– Просто, если Гюрбюз-паша умрет, будет проще, – тихонько проблеяла Шафак-султан, как бы возвращаясь к той же теме, на что в ответ получила непонимающий и недоумевающий взгляд матери.

– Мне тогда не придется страдать и переживать о нем, сотрясаясь мыслями «а что же будет?», – закончила Шафак и добавила:

– Надоело страдать.

Султан Абдулла знал: пока его оруженосцы и личная прислуга не сообщат о том, что мечети и его прихожанам ничего не угрожает, браться за поиски матери Акджан не просто бесполезно, но и опасно. Единственное, в чем он был непоколебимо уверен – Акджан, как девушка, проявившая отвагу и смелость, сродные мужчине, должна быть подле него. А в такой неспокойной обстановке – тем более.

– Повелитель, люди вон расходятся, – встретив на пути Падишаха, имам Хасан Акари поспешил доложить ему обстановку, – Аллаху было угодно избавить нас от предателя прежде, чем он совершил свое черное дело.

– Это так, – кивнул султан, но только Аллах, – и падишах, как о том и предполагала Акджан, указал рукой в ее сторону, – эта девушка – источник мужества и смелости. Она обезвредила крестоносца.

Духовник многозначительно посмотрел на смущенную Акджан-хатун. И подобное поведение рождало в Хасане Акари твердую убежденность в высоконравственных мотивах со стороны девушки. Правда, до определенного момента.

Акджан с первого дня своей жизни, казалась, знала себе цену и еще никогда не торговалась в угоду фальши, лжи, разврата и всяческой похоти. Ее мать была строга, но отнюдь не деспотична: справедливость и любовь к девочке сформировали такой прекрасный союз в воспитании Акджан, что она никогда не давала себя обидеть, и была уверена в подобном поведении, потому что знала, что за ее спиной всегда найдется тот, кто сначала погрозит пальцем, а потом скажет: «Я все равно тебя очень люблю». Таким человеком в жизни Акджан была ее мама… Последнее, в отношении чего Акджан хотела бы допустить мысль, – это смерть родной матери.

Зная себе цену и отдавая отчет тому, что, если бы не она, вряд ли бы сейчас Падишах стоял перед имамом, Акджан вначале заулыбалась, отбросив в сторону ужимки, после откинула движением головы пресловутую прядь волос, а затем посмотрела прямо в глаза Хасану Акари. Ее взгляд словно говорил: «Надеюсь, вы запомните это лицо и будете знать, кто спас вашего султана».

Имам испытал странное чувство: на него будто свалили груду камней. То ли он на старости лет слишком остро и гипертрофированно воспринимал, казалось бы, гордость за саму себя, то ли Акджан действительно начала перегибать палку.

Кивнуть в ответ Акджан, как бы имитируя словами «понял, буду знать» было тем единственным, на что решился Хасан Акари. Но ладно бы на этом все закончилось. Акджан напрягла губы, вытянув их вперед и взмыла еще чуть выше голову, когда казалось, что выше уже и некуда. И только султан Абдулла по собственной невнимательности не удосужился обратить внимание на подобное поведение. Странно, что Акджан это пугало.

Но Хасан Акари – человек духовный. Стены этой мечети стали ему не просто вторым домом, а домом первостепенным и самым важным на пути к нравственному совершенствованию. Казалось бы, страсти, порывы, зависть, ревность, гордость, тщеславие, честолюбие и прочие, сильные, сокрушительные качества были чужды его восприятию – имам сумел подчинить их себе, потому что отлично понимал, насколько бренен этот мир. Погоня за материальным благом, за мнимыми ценностями – это то пустое, которое никогда не приведет человека к Всевышнему. Возможно, именно поэтому для него не было затруднительно обратиться к девушке со всей искренностью и той любовью, которой любит Аллах каждого своего подданного:

– Да будет во благо, дочка. Ты любимая раба Всевышнего.

Акджан было понять и прочитать ее изнутри не так просто, как казалось на первый взгляд. На место четко отъявленной гордости проступила, как снежная проталина, скромность:

– Если бы только мы смогли найти мою маму. Мне очень нужна помощь.

Султан Абдулла осознавал, что найти мать Акджан сродни выплате долга их семье за спасенную жизнь. И он хотел как можно скорее рассчитаться.

– Предателя заключат в темницу моего дворца. Хорошо, если он остался жив – так мы можем узнать, от кого этот неверный получил приказ, – сообщил имаму султан Абдулла.

– Да от Папы это все идет, – ни минуты не сомневался Хасан.

– Выясним, – утвердил Абдулла, – стража стоит у главных ворот. И люди, смотрю, тоже начали расходиться.

– Господь позволил нам пережить эту напасть, – взмолился Хасан Акари, облокотившись рукой на кафедру, где он еще несколько часов назад безо всякого опасения и страха возносил благословенные строки из сур Священного Корана.

– И все же стражу я оставляю дежурить у ворот мечети, – беспокоясь о безопасности мусульманской святыни, распорядился султан, – ведь ранили Гюрбюза-пашу. Кто знает, вдруг тот предатель не единственный… Аллах с тобой.

– Повелитель! – окликнул покидавшего его падишаха Хасан Акари, вспомнив о том, что у него остался крест – вероятно, тот самый, который обронил проникший в святыню убийца. Будучи убежденным в бесценности этой вещи в поиске других предателей, имам вручил главный христианский атрибут в руки Падишаха.

Карета с Гюрбюзом-пашой и Али-беем неслась в сторону дворца Топкапы. И вряд ли можно было ехать иначе, ведь жизнь визиря находилась под угрозой – чем скорее доберутся, тем больше вероятности сохранить паше жизнь. Во дворце, как никак, достаточно опытных лекарей и необходимых лекарств.

– Совсем плохо? – слушая уже семь минут нескончаемый стоны Гюрбюза-паши, который тот тщетно старался заглушить, спросил Али-бей – абсолютно искренне, без единого намека на колкость и злорадство.

Но вместе столь же адекватного ответа Гюрбюз-паша зашипел – то ли от невыносимой боли, то ли от невозможно сказать что-либо. Правда, как начал догадываться Али-бей, подобные звуки были вовсе не отголоском боли. Даже сейчас, в крайне тяжелом состоянии, визирь Гюрбюз-паша умудрился выискать мгновения для того, чтобы… посмеяться!

– Не терпится тебе, да? – выпалил Гюрбюз, скрепя зубами.

И на этом этапе Али-бей понял, что лучше промолчать и ничего не спрашивать больше – визирь видит в телохранителе врага, и притормозить свои обвинения даже в подобном состоянии, как оказалось, не хочет.

– Когда… – продолжил Гюрбюз-паша, разговаривая практически нечленораздельно, – Шафак… с-с-султан… будут выдавать зам… замуж…

И речь, без того невнятную, прервал незначительный кашель.

– Замуж… за тебя, – продолжал Гюрбюз.

Али-бей метнул взглядом на пашу, ошеломленный и потрясенный его словами. Только сейчас он понял, что, вероятно, раненый визирь ревнует телохранителя к своей жене – Шафак-султан. Самое неприятное, что Али-бей не знал, как разубедить упрямого пашу в том, что он ошибается.

– Купи ей колье… из… из яхонтов-в… Я не успел… просто… – с невероятной тяжестью, скопив остатки сил, выдавил из себя Гюрбюз-паша.

Али-бей в безмолвии продолжал считать минуты до прибытия в султанский дворец.

Дворец Падишаха изобиловал не только роскошными нарядами и тканями, сияющими на коронах бриллиантами и убранством в покоях господ – было выделено и место для виновников, всевозможных предателей, которые в процессе служения султанской семье сбились с истинного пути, поддавшись соблазну или давлению извне. Иной раз провинившихся рабынь зашивали в мешок и через специально оборудованную для этого трубу сбрасывали в пролив Босфор. Его холодные, даже ледяные воды, душили своими языками еще прежде, чем человек успевал захлебнуться. Такова расплата за неверность, бездумную погоню за роскошью и всяческого рода воровство. Но было в великолепном дворце еще одно место, которое со страхом в глазах и дрожью в голосе вспомнит сейчас любая наложница, которой довелось хотя бы раз перешагнуть порог этого помещения: оно мрачно, оно не похоже ни на что другое, оно гнетуще… Его стены давят на тебя, и тебе становится нечем дышать. Так или иначе, но с течением времени человек здесь начинает сходить с ума и просто умирает от невозможности переварить собственные же страхи. И имя этому месту «тюрьма».

И двери в это поистине сакральное, окутанное множеством тайн и хладнокровия, сегодня открылись в очередной раз. По приказу султана Абдуллы, а теперь уже и под предводительством Махмуда-паши в голые сырые стены темницы выкинули, словно паршивого пса, предателя, который готовил покушение на падишаха в окрестностях Айя-Софии.

Холодная, прямиком из босфора, вода из кувшина, окатила лицо и проникла сквозь черную ткань плаща, надетого на обезвреженного предателя. Как и предполагал сам Махмуд-паша, вражеский посланник остался в живых. И это просто прекрасная возможность исполосовать вдоль и поперек тело изменника, и продолжать это делать до тех самых пор, пока, не в силах больше терпеть адские страдания, его язык сам произнесет нужное имя.

Установив громким и хлестким движением опустошенный кувшин на примощенном к стене столике, стражник понимал, что осталось дело за малым – дождаться, когда убийца придет в себя, чтобы вдоволь воздать ему по заслугам.

И если стражнику тюремная комната с ее запахом плесени и сырости была близка, как рубашка к телу, то влажный затхлый воздух и холодный неровный пол так и вторили очнувшемуся предателю, что следующие минуты его жизни будут приравнены к аду. Хотя, безусловно, многое, практически все, зависело от него самого. Осталось решить для себя, что представляет наиболее ценность: верность заказчику, или жизнь, несмотря на предательство.

Покидая вместе с последними людьми стены Айя-Софии, султан Абдулла, Акджан и стража решили обогнуть мечеть.

– Повелитель, простите меня, если что не так скажу, но не кажется ли Вам, что подобным образом мы не сможем отыскать мою маму? – пусть и с опаской, но Акджан посчитала крайне необходимым изложить свои соображения султану, тем более, что он к ней располагает как к собеседнице.

– Я уже думал об этом, – вздохнул падишах, – если твою мать не убили, то, вполне вероятно, могли увезти на вражескую территорию.

Акджан закивала головой, полностью разделяя мнение султана Абдуллы.

– Посему, – Абдулла легонько обхватил плечи девушки, – настало время познакомить тебя с моим дворцом, с моей семьей. Я тебе клянусь, что, пока не станет известно хоть что-нибудь о твоей маме, я тебя в беде не оставлю. Ведь я обязан тебе жизнью, а Падишах не слыл оставаться должником.

– Дворец? – Акджан растворилась в детской наивной улыбке. Откуда ей было знать, что скрывается под понятием «дворец». Первое впечатление, которое возникло в голове у непосвященной девушке – это огромное здание, а также, наверное, множество коридоров, комнат, а галереи пестрят персидскими коврами и шторами из Дамаска… За всю свою жизнь Акджан лишь дважды посчастливилось увидеть дворец Топкапы – на картинках в книгах по истории, и в одном из своих снов.

– Некоторое время ты поживешь во дворце. Прикажем слугам перевезти твои вещи? – решительно, словно стрела, султан Абдулла обозначил свое решение.

Акджан, вся довольная, и чуточку стесненная, кивала головой. Словно и не нужна была ей уже никакая мать. И сама девушка могла предположить, что ее внешний облик и реакция могут свидетельствовать об этом. Но так ли важно кому-то что-то доказывать, когда в душе ты знаешь, что действительно для тебя было, есть и остается самым ценным и дорогим?

– Бисмилляhи-р-Рахмани-р-Рахим. Альхамдулилляhи раббиль «алямин. Ар-Рахмани-р-Рахим. Малики яумиддин. Иййака на’буду ва иййака наста’ин. Иhдина ссыраталь мустак’ыим, – оставив едва пять сантиметров между переносицей и страницами книги, женщина-хафиз читала священные строки первой суры Корана в покоях Валиде Нериман-султан. И она, и Гюзель-султан с шехзаде Коркутом, и Бейхан-султан с шахзаде Хасаном, и Шафак-султан, и Муфида-хатун, и Алтынджак-калфа с Муслимом-агой – каждый своим присутствием вкладывал частичку духа Аллаха в то пространство, что окружало его. Вибрация была такой мощности и силы, что у Шафак-султан внезапно скатилась чистая, словно младенческая слеза, орошая ее напряженное лицо. И даже непонятно, что именно порождало сейчас весь спектр этих чувств. В одном ли только желании увидеть еще раз всех живыми крылась эта растроганность…

Нериман-султан, переведя взгляд сквозь толщу платка, на Шафак-султан, поспешила положить свою руку поверх руки дочери, отдавая без остатка всю нежность и материнскую заботу. Оттого Шафак-султан не выдержала…

Гюзель-султан, ее слуги, Алтынджак-калфа и иные слушатели молитвы посмотрели участливо на Шафак-султан, отреагировав на звуки рыдания, которые госпожа тщетно попыталась скрыть, прижав платок к губам и носу.

Даже слуги – Алтынджак-калфа и Муслим-ага – посмотрели друг на друга в данный момент. И в их взгляде нельзя было прочитать и увидеть ровным счетом ничего. Разве что некоторую, на подсознательном уровне, участливость ко всему, что происходит в этих покоях.

– Я рядом с тобой, – Нериман-султан прошептала дочери на ухо.

Ей нетрудно было догадаться, что Шафак-султан все еще корит себя за ту не совсем приятную сцену в галерее. Женщина, тем более мать, всегда все поймет – слов не надо.

В центральные двери покоев несколько раз постучали, да так ненавязчиво, будто не хотели стучать вовсе.

– Муфида, – Нериман-султан подняла голову на свою хазнедар, стоявшую подле тахты с госпожами, и кивнула ей.

Муфида-хатун же передала аналогичный сигнал двум прислужникам возле дверей и те открыли покои.

В покои вошел Али-бей. Чтение Корана прервалось. Женщины, все как одна, заслонили лицо платками. Чтица же Корана не оставила на своем изможденном постаревшем лице ни одного нагого фрагмента, не считая глаз.

– Госпожа, – скрепив руки чуть ниже пояса, оруженосец выполнил почтенный поклон в сторону Нериман-султан и ее дочери.

– Госпожи, шехзаде, – он повторил поклон в сторону Гюзель-султан и Бейхан-султан вместе с их наследниками.

– Что случилось, Али-бей? Ты не видишь, что Коран читают? – возмутилась Нериман-султан, наращивая повышение голоса, – что тебя сюда привело?

– Я как раз хотел извиниться за то, что так бесцеремонно вмешиваюсь, госпожа, – глухо и тихонько произнес Али-бей со свойственной ему сдержанностью в эмоциях, – да кто я такой, чтобы быть вхожим в стены гарема. Мое место не здесь.

– Ближе к делу, – стальным суровым голосом Нериман-султан поторопила Али-бея.

Но он, вместо того, чтобы быстренько протараторить причину своего внезапного прихода, создал многозначительное молчание на несколько мгновений.

– К сожалению… – начал он, – в ходе этого вопиющего нападения во время службы в Айя-Софии…

И все в покоях застыли в ожидании новости, каждый прокручивая свой исход событий – у кого-то он был более, а у кого-то менее положительным и добрым.

– Визирь Гюрбюз-паша…

Шафак-султан опустила вниз глаза. Ей уже не хотелось плакать, несмотря на то, что было пару минут назад.

– Предстал перед Всевышним. Вот это я и пришел сообщить, посчитав, что это важно, – закончил Али-бей.