Читать книгу Османская аристократка. Путь к мудрости. Книга первая - - Страница 9

Ровно три огромных сундука терпеливо ожидали, когда прислуга их перенесет по каретам, чтобы отправить в другой дворец. А среди этих сундуков прохаживались из стороны в сторону омраченная молодая, стройно сложенная, султанша – овдовевшая Шафак-султан. Поглаживая кудри, девушка смотрела на себя в зеркало, поместив его в руку. То ли свет в комнату так просеивался, то ли в свои двадцать четыре на лице начали проступать первые, такие неприятные пресловутые морщинки. В надежде разгладить кожные складки, султанша прикоснулась двумя пальцами к области под глазом и слегка надавила на нее – но складка никуда не исчезла.

Девушка опустила зеркало из руки. Симпатичное, позолотой украшенное, ювелирное изделие бухнулось в один из открытых сундуков – вглубь тканей. Сейчас Шафак-султан подумала неволей о том, что страницу жизни под красивым заглавием «любовь» можно перевернуть, а еще лучше сжечь. Страсть к жизни угасла, оставив после себя лишь дотлевающую грудку углей. Возрастные рамки не совпадали с реальным возрастом. Уже в четырнадцать, когда Шафак-султан по настоянию матери – Нериман-султан – выходила замуж за очень симпатичного юношу, который знал толк в изобразительном искусстве, девушка чувствовала себя на двадцать. Когда юноша погиб на войне, Шафак-султан поплакала день, потом еще один день, а начиная с третьего дня в ее речи больше ни разу не фигурировало имя избранника. А когда в девятнадцать узы брака соединили Гюрбюза-пашу и Шафак-султан, последняя воспринимала себя в душе на сорок лет, не меньше. Поэтому ей бывало довольно непросто отыскать ту стройную ноту в общении со своей матерью: девушка воспринимала мать словно свою ровесницу.

Так ли Шафак-султан интересовал паша, губу которого вечно косило в сторону, можно сказать, учитывая факты их личной жизни. За пять лет супруги так и не смогли обзавестись ребенком. Лекари разводили руками – супруги здоровы. Пока Гюрбюз-паша допоздна задерживался в Топкапы, Шафак-султан зачитывалась книгами. В число ее любимой литературы входили отнюдь не любовные романы, а учебники по убранству комнат, по восточному стилю, по обработке металлов, научные сборники по философии.

Однажды Шафак-султан удалось попереписываться с известным на тот период мыслителем в мире мусульман и Османской империи, в том числе. Общие темы, общие взгляды на природу, быт и мир сколь быстро соединили Шафак-султан и этого человека, столь же быстро и разорвались. Как только об этих «никчемных», на взгляд Нериман-султан, переписках, узнала мать Шафак, она приказала сослать мыслителя на остров Крит, заподозрив его в распутстве и желании разрушить семейный очаг дочери с Гюрбюзом-пашой. Когда эта тусклая, поникшая и безрадостная девушка чуть ли не кричала родной маме о том, что ей ровным счетом безразличны отношения с пашой, Нериман-султан едва ли не силой толкала Гюрбюза в постель к дочке – лишь бы не опозорить себя и не подорвать репутацию.

Шафак-султан, задержав внимание на зеркале, опустилась на мягкое сиденье тахты и мечтала о том, чтобы сама жизнь определила ее хотя бы в какое-нибудь русло. Сама она сейчас не имеет ни намеченных целей на будущее, ни амбиций для реализации целей.

Встав на стук двери, Шафак-султан приготовилась дать распоряжение слугам и Муслиму-аге погрузить сундуки по каретам. Но в комнату вошли вовсе не слуги, и не Муслим-ага. Окинув взглядом нежнейшее и даже на вид мягкое нежное-розовое платье, Шафак-султан встретилась с самой несчастной женщиной в этом гареме – Бейхан-султан. Пусть с ней нельзя поговорить с помощью языка – достаточно понимающего взгляда, посредство которого Бейхан была вынуждена научиться общаться. Кого Шафак-султан точно не ожидала здесь и сейчас увидеть, так это ее. А еще этот холодный свет, создававшийся в комнате из-за облаков, вторил душевному состоянию ее самой и характеру Бейхан-султан. Это была безмолвная, но вовсе не глухонемая женщина. Во времена, когда девушка была абсолютно здорова и полноценна, Шафак-султан виделась с Бейхан на праздниках и всевозможных торжествах в гареме. В комнате Бейхан-султан, в отдельной шкатулочке, по-прежнему хранится амулет, подаренный ею Шафак-султан в день рождения шехзаде Хасана. А в последнее время черноволосой султанше редко приходилось с немой матерью наследника сталкиваться с глазу на глаз. Но что теперь ее привело в покои сестры султана?

– Здравствуйте, – замедленно произнесла Шафак-султан, соединив руки в замочек.

Бейхан-султан моргнула, и вместе с тем кротко улыбнулась.

– Тетя! – убежав от вездесущей прислужницы, которая ни на миг не оставляла в покое, в комнату ворвался …летний шехзаде Хасан, помчавшись прямо в объятия Шафак-султан.

– Моя радость! Шехзаде-е! – обрадовавшись, словно родному сыну, Шафак-султан наклонилась к мальчику и поцеловала ему ручку. В потайных уголках души молодой женщины отзывался материнский инстинкт.

Сцены более приятной и греющей душу Бейхан давно не приходилось наблюдать. Ослепительная улыбка осветила и без того ее чистое лицо.

– Ты уже был на уроках? – поинтересовалась нежным тонким голосом Шафак у племянника.

– Угу-у, – протянул мальчишка, – Абдурахман-челеби сегодня на уроке по истории рассказал мне, что такое Османское государство, как им управляли мои далекие деды и прадеды.

– Какой у меня уже умный и образованный племянник-шехзаде! – воскликнула, нахваливая наследника, Шафак-султан. Разумеется, не без игривости и театральщины. Впрочем, и то, и другое в подобных ситуациях бывает уместно как никогда, и не портит, а лишь дополняет диалог с ребенком.

– Тетя, а правда, что величие нашей страны было предсказано во сне? – абсолютно невзначай поставил в ступор молодую женщину шехзаде Хасан.

– Да, кажется, есть такая легенда, – призадумавшись, смекнула Шафак-султан – надо было как-то удовлетворить пытливый ум любознательного ребенка.

– Мне Гюрбюз-паша обещал рассказать много разных историй про наше государство, – вспомнил шехзаде. И снова пришелся удар оттуда, откуда не ждали. И вновь просыпалась щепотка соли на пока еще свежую рану…

Бейхан-султан почувствовала себя неловко. Откашлянувшись, безгласная женщина обхватила ручку сына и подтянула его к себе. Безусловно, шехзаде еще очень мал, и пока еще не знает, где и о чем следует говорить. Тем более, ничего постыдного или запретного в словах Хасана априори не было.

Но и по виду Шафак-султан нельзя было утвердить с точностью, что очередное напоминание о покойном супруге всколыхнуло ее душевные ссадины – со временем человек привыкает ко многому, особенно, когда усопший муж был не столь уж любим.

Бейхан-султан сымитировала движением губ слово «простите» и наклонила голову вниз, коснувшись рукой груди.

Шафак помотала головой – мол, ничего страшного.

– Благодарю, что зашли ко мне. Я как раз собираюсь переезжать в наш с покойным пашой дворец, – уведомила о своих планах Бейхан Шафак-султан.

Перед уходом мать шехзаде схватила со стола калем, быстренько нашла глазами чернильницу, и принялась искать чистый листок бумаги.

– Госпожа? – в попытке рассмотреть, что делает сноха, озадачилась Шафак-султан.

Через полторы минуты на листочке бумаги стройным каллиграфическим почерком было набросано: «Спасибо вам за все, госпожа». Бейхан-султан заслонила слегка свое миловидное лицо, уступив место не менее миловидному и прекрасному письму.

Шафак-султан искренне, почувствовав все добродушие женщины, улыбнулась:

– Мне очень приятно.

Взмахнув нежно-розовым рукавом платья, Бейхан-султан положила бумагу на стол и поспешила вместе с шехзаде Хасаном удалиться из покоев.

– Бейхан-султан.

Женщина с ребенком замерла перед самой дверью.

– Вы очень хороший человек, – подчеркнула Шафак-султан, посчитав эти слова обязательными, – нет, я это говорю не потому, что я все еще в трауре и мне плохо. Несмотря на то, что с вами сотворили, у вас хватает душевных сил двигаться дальше. Вас ведь лишили не просто способности разговаривать – у вас убили часть души.

Бейхан-султан поникла, точно погасающее пламя свечи. Шафак-султан непременно это зафиксировала и направила поток мыслей в другую, более положительную сторону, чтобы не огорчать женщину:

– Я хочу сказать, чтобы вы никогда не сдавались – как бы вам трудно и тяжело ни было. Читайте Коран, черпайте силы у Всевышнего, творите добро. У вас растет такой прекрасный, умный шехзаде. Не мне судить о нашем далеком будущем, но, если когда-нибудь на трон после моего брата посчастливится взойти именно шехзаде Хасану, я всегда буду рядом.

Шафак-султан сократила дистанцию между собеседницей, чтобы коснуться своими теплыми руками ее плеч:

– От тебя требуется только одно – не склонять голову и быть стойкой.

Невозможно было ни орнамент на вазе рассмотреть, ни слова вставить – громогласная торопыга Сара-хатун, чтобы поскорее распрощаться с Акджан, второпях знакомила девушку с внутренним устройством дворца Топкапы. Изначально заявленная экскурсия теперь всецело представляла собой бесконечный беспорядочный поток информации, в котором Акджан не просто путалась – она тонула в нем, не соображая, что происходит.

– Так, ну а там начинается кордиор, ведущий на главную кухню, – показав рукой вдаль галереи, сказала Сара. Голос ее был запыханным, как будто ей не хватало воздуха, а сама она словно кричала, хотя даже не думала осознанно повышать голос.

– Ну что ты опять там застряла? – дернув к своей пухлой особе сравнительно хрупкую Акджан, Сара повела ее вперед.

– Ау! – непроизвольно воскликнула девушка – было больно.

– Я могу на шторы взглянуть? – заинтересовавшись позолоченной вышивкой на оранжевых, точно мандарин, шторах, сказала Акджан, оборачиваясь.

– Что их рассматривать? – разозлилась Сара, – ты чудная хатун, вот ей-Богу. «Шторы посмотреть». Э-хех!

Который раз Акджан слышит от этой женщины в свой адрес издевку, и который раз молчит, потому что мало того что не знает, что ей сказать, так еще и не успевает.

– Чуешь запах, а? – обострив обоняние, Сара-хатун неслась в сторону кухню.

– Какой запах? – не уловив ни единого аромата, кроме зловонного пота, исходящего от Сары, недоумевала Акджан.

– У тебя еще и с носом проблемы? Ну тебя надо к лекарю отвести, – сама себе придумала, и сама же приняла решение для своей выдумки Сара.

– Ну что вы придумываете? У меня все нормально, – поспевая за женщиной, обидчиво произнесла Акджан.

– Ну как можно не чувствовать этот запах? А-а-а?! Этот запах пахлавы, которая источает, просто источает мед! – предвкушая, как очередная порция сладостей попадет в рот, Сара-хатун пуще прежнего ускорила шаг. Акджан казалось, будто эта женщина боится, что не успеет попасть на кухню.

– Кажется, Сара-хатун идет, – поливая сахарным сиропом поднос с блестящей пахлавой, заметил повар Хикмет-ага.

– М? – уставился на повара евнух Муслим-ага. Рот у евнуха был забит сладким, потому поговорить с Хикметом он полноценно не мог, да и не понял, причем тут Сара.

– Добрый де-е-ень! – явившись на кухню, как на праздник, Сара поприветствовала всех ее обывателей, – иди сюда! – обратилась она к зажавшейся Акджан.

От неожиданности кусок пахлавы во рту Муслима-аги сменил свою траекторию и попал не в то горло – несчастный закашлялся, потом раскраснелся, и снова закашлялся.

– Давай помогу! – подбежав к евнуху, Сара-хатун принялась оказывать бедолаге помощь – без лишних расспросов и разговор толстая массивная рука женщина хлестким ударом прошлась по лопаткам евнуха. Но методика дала сбой – Муслим-ага, вероятно от силы шлепка, свалился на тахту, непроизвольно присев на нее.

– Да что же это такое? – переживая, что оказанная помощь вовсе не помогла, Сара-хатун наклонилась к Муслиму-аге, попутно загоняя жестами на кухню Акджан.

– Это кухня, – добавила она девушке, словно она и так этого не видит, а сама продолжала возиться с несчастным Муслимом-агой.

– Да оставьте вы его в покое, – зная, что от действий прачки толку не будет, повар Хикмет-ага воспринимал действия Сары как клоунаду.

– Ты своим делом занимайся, – осадила Сара повара.

Внезапно взгляд Хикмета-аги и Акджан-хатун встретились. Хоть для Акджан все увиденные здесь люди – пока незнакомцы, внезапная встреча с поваром обеспокоила девушку. Запутавшим лохмам она пыталась придать хотя бы какую-то форму. Но от прикосновений волосы словно электризовались и бардак на голове обращал на себя все большее внимание. Повар с изумлением взглянул на Акджан, а Акджан с насмешливым отвращением оценила то, что предстало у нее перед глазами: крупная массивная женщина, теряя воздух от собственного веса, возится с подавившимся евнухом в то время, как тот уже давно, кажется, пришел в себя.

– Да оставь ты меня! – взвизгнул Муслима-ага, – не видишь, что прошло уже все? О, Аллах…

– Прошло? – подтирая рукавом кафтана пот со лба, Сара выпрямилась. Однако на свой вопрос не получила никакого ответа. Как минимум, потому что все было понятно без слов.

– Чем ты его кормишь? – оставив евнуха в покое, Сара-хатун, размахивая руками, передвинулась в сторону сладких ароматов – к Хикмету-аге.

– Пахлава, – указав взглядом, поскольку руки были заняты, на поднос, буркнул Хикмет, – не видишь, что ли?

– Не вижу, а чую, – прошептала Сара, словно заигрывая. И непонятно: то ли больше с Хикметом, то ли с пахлавой, – запах на весь дворец идет. Какие они пышные, сочные, наливные, – описала с задором и аппетитом кусочки пахлавы Сары.

– Прям как ты, – с сарказмом пробурчал Муслим-ага.

Акджан-хатун даже невольно усмехнулась, едва сдерживая себя. Как оказалось, этот дворец не так страшен, и это не школа, где чувствуешь себя так волнительно, как на экзамене. Акджан поняла: здесь живут и работают такие же, как она, как ее мама, обычные люди, которым не чужды человеческие чувства.

– Принесешь поднос вечером в бельевую? – приподняв верхнее веко, тихим голосом проговорила Сара, обращаясь к повару.

– Вообще-то всем сегодня раздадут. Это приказ Валиде Нериман-султан, – объяснил Хикмет-ага. А теперь он степенно пытался пододвинуться к вопросу об Акджан, предположив, что это новая наложницы султана. Но озвучить что-либо не решился.

Пока Акджан отвлеклась, осматривая сушеный чеснок, подвешенный к потолку в уголке кухню, ее мысли враз спутались от воплей так надоевшей ей Сары.

– А ты чего стоишь, глаза свои вылупила? Пойдем-ка, – взяв девушку под локоть, Сара вывела ее из кухни, незамысловатым движением руки закрыв за собой двери.

– А вот моя комната, – так гордо, будто на объект святыни, указала Сара-хатун, примчавшись к бельевой. Сама смотрела на заторможенную Акджан. Акджан поняла, опираясь на прошлые эпизоды, что сейчас повиснет неловкая пауза, и принялась делать вид, словно осматривает двери. При этом она сделала для себя вывод, что это довольно-таки отдаленная от центра часть дворца. Позади общая спальня девушек, этаж фавориток, хаммам, дворцовая библиотека, кухня, и вот теперь бельевая. Акджан было очень любопытно изучить убранство комнат и помещений этого необъятного дворца, но сделать это рядом с заполошной Сарой-хатун практически не представлялось возможным.

– Так, что я тебе там еще не показала? – призадумалась Сара, прижав пальцы к переносице, – а-а! Пойдем еще комнату для занятий покажу, там девушки занимаются, а потом полетишь к себе – устала я от тебя.

«Неужели ты правда думаешь, что это ТЫ устала от меня?» – подумала про себя Акджан, поражаясь поведению прачки.

В очередной раз внимание Акджан сосредоточилось на чем-то, на первый взгляд, незначительном. Посреди стены разместились две странноватые красные шторы – весьма длинные, вовсе не по размеру, словно были сшиты на иную высоту, под иной коридор. Их широкая непрозрачная ткань спускалась с самого верха и продолжала волочиться по полу. Сделав еще шаг вперед, Акджан поняла, что странностей воистину больше: левая шторка слегка откинута назад, и, в связи с этим, хорошо было видно, что они здесь не просто так – они скрывают еще один коридор посреди стены. Кроме того, это даже не коридор, а лестница, ступеньки которой стремительно уводили вниз – чем ниже, тем мрачнее. Нигде больше во дворце Акджан-хатун подобного не видела.

– Хатун! – окликнула застопорившуюся девушку Сара. Чтобы не получить нагоняй, Акджан перешла с шага на бег и на пересечении галерей вписалась в Сару: массивные груди уперлись в плечи Акджан, а перед самым носом предстало ошарашенное круглое лицо прачки.

– Ты почему крутишься где попало? А-а? – постукивая указательным пальцем в лоб Акджан, Сара-хатун в очередной раз отчитала девушку.

Акджан отвернула голову в сторону, страшно насупившись.

– Никогда бы не взяла такую девку во дворец. Ты же в облаках витаешь! – взяв под локоть Акджан, порядком уставшая женщина приготовилась познакомить девушку, наконец, с последней оставшейся комнатой гарема.

Али-бей переживал, что не успеет: иногда ужасно хочется усидеть на двух стульях одновременно, но зачастую конец у подобной затеи печальный – один стул непременно соскользнет и треснет, попутно уронив еще и второй. Но хранитель султанских покоев был вынужден отбросить навязчивые предрассудки – не зря же он под предлогом сопроводить во дворец Шафак-султан отпросился у султана Абдуллы во время заседания Совета. Несмотря на то, что молодой мужчина убежден в намерениях Шафак-султан отправиться во дворец в сопровождении евнуха, инициатива бьет в Али-бее ключом.

– Подскажите, Шафак-султан в покоях? – прильнув поскорее к дверям госпожи, Али-бей выпалил свой вопрос скромненькой рабыне, дежурившей у двери.

– Не-ет, – задумчиво ответила та, – госпожа вот-вот в сопровождении служанки вышла из дворца. Комната закрыта на ключ. Госпожи здесь нет.

– Ясно, – сглотнул Али-бей, поторопившись в обратном направлении.

Бледное, словно облачко, плывущее по небосводу, лицо и тусклый поникший взгляд – все это Шафак-султан беспристрастно рассматривала в маленьком прекрасном зеркале, ожидая, когда повозка сдвинется с места. Довольно затруднительно даже имитировать взгляд счастливицы, когда и предположить не можешь, что принесет завтрашний день. Шафак-султан, конечно, сугубо на добровольной основе возвращалась во дворец Гюрбюза-паши, под куполами которого она наслаждалась чтением литературы и вышивкой, а никак не безупречной личной жизнью с покойным, как была уверена мать – Нериман-султан.

– Моя госпожа, – промычал, так сладко и лениво, Муслим-ага, расположившийся напротив овдовевшей женщины, – все хорошо?

Шафак-султан моргнула и убрала зеркало в сундук с вещами.

– Когда трогаемся? – она спросила у евнуха.

– Ждем кучера. Как придет, мы и отправимся в путь, – объяснил Муслим.

В двери кареты постучали.

– Наверное, сейчас отправимся, – был уверен Муслима-ага и открыл дверцы.

– Госпожа, – склонилась с почтением Муфида-хатун.

– Муфида? – никак не ожидая увидеть хазнедар гарема здесь и сейчас, Шафак-султан приподнялась с насиженного места, – что ты тут делаешь?

– Я уж думала, не успею, – улыбнулась, словно заботливая тетушка, Муфида, – ваша мама, Валиде Нериман-султан, велела передать вам в дорогу.

Пожилая женщина протянула Шафак-султан небольшой подносик с пятью кусочками пахлавы. Пахлава манила – такая сочная, блестящая, благоухающая. Ветерок, ворвавшийся через приоткрытые дверцы, возносил ароматы орехов и меда.

– Мне не хочется, – отказалась Шафак-султан.

– Я возьму, – засветился от радости Муслим-ага, недолго думая, вынув поднос из рук пожилой женщины.

– А по какому поводу раздают пахлаву? – задумалась Шафак-султан, спросив у Муфиды-хатун. Сама, при этом, рассматривала, с каким пожирающим взглядом евнух осматривал десерт.

Муфида-хатун пожала плечом – вероятно, она просто не хотела говорить. Однако Шафак-султан была уверена и без того, в чем дело:

– Это в честь той девушки, что спасла Абдуллу, раздают?

Молодая женщина не ждала подтверждения своих слов – они ей были не нужны: госпожа уверена в своей догадке.

– Странно… Еще недавно она [мама] говорила, что у ее дочери траур – не подобает увеселять себя сладости, а сейчас это, – почувствовав со стороны Валиде Нериман-султан предательское отношение, проговорила Шафак.

Выскочив во второй двор, Али-бей первым делом заприметил карету, на повозку которой взбирался пожилой мужчина-кучер. Нетрудно догадаться, что карета с Шафак-султан. Однако, о чем точно не догадывался телохранитель падишаха – кто еще подле кареты.

На стук Али-бея Муслим-ага отворил противоположные, еще одни, дверки кареты.

Немного изумленные взгляд Али-бея столкнулся с таким же взглядом Муфиды-хатун. Женщина немедля отцепила от украшения на голове платок, поспешив прикрыть им лицо – перед ней представитель Совета, как-никак, мужчина, одним словом. В этот неловкий момент Али-бей предпочел бы провалиться сквозь землю, чем пребывать здесь и сейчас. Чувство, словно он мальчик, который из любопытства полез туда, куда его не просили, заметно застопорило мужчину.

– Али? – нахмурилась Шафак-султан. Проникший внутрь ветерок заиграл с распущенными черными локонами султанши, что не могло не перетянуть на себя внимание мужчины.

– Я же Вас должен был сопровождать, если помните. Вот, боялся, что не успею, – вовремя взяв в себя руки, объяснился хранитель покоев.

– Что? Так я же тебе сказала еще вчера, что меня будет сопровождать Муслим-ага.

В голосе Шафак-султан слышалось отъявленное недовольство.

– Храни-и-итель, – промурчал в сторону Али-бея Муслим-ага, заслышав свое имя.

– Видимо, я не расслышал, – засмущался, раскраснелся Али-бей. Мало того, по ту сторону еще и Муфида-хатун смотрит своим оценивающе-осуждающим взглядом – наверняка помчится докладывать, что видела, Валиде-султан.

– Я так понимаю, вам ничего не нужно? – робко прошептал Али.

– Нет, – отрезала Шафак-султан и закрыла дверки кареты.

Экскурсия по золотом осыпанному Топкапы приближалась к концу. Будь воля Акджан, девушка бы и вовсе сбежала прочь от назойливой прачки Сары и в уютном удовольствии созерцала каждый канделябр. В очередной раз Акджан лицезрела двери – все такие же деревянные высокие и так звонко закрывающиеся две двери. Однако впервые девушка еще на пороге обратила внимания, как сквозь слой дерева льются волны скрипки, арфы и, вероятно, дудука.

– Здесь комната для занятий, – указав на дверь, левой рукой Сара открыла комнату, а правой втолкнула Акджан внутрь, словно та не способна самостоятельно передвигаться.

Рабыни как раз занимались – очередной урок музыки. До чего же приятно было находиться в этой комнате: огромный пушистый ковер занял абсолютно все отводимое ему пространство; примощенные к стенам, струились волнами нежные мягкие шелковистые шторы каштановых оттенков. Середина же комнаты была занята ученицами: рабыни расположились прямо на полу, поджав обе ноги под себя, изобразив при этом очень характерную позу – Акджан прежде не обращала внимание на подобную.

Девушка насчитала ровно десять наложниц. Спустя секунду другую Акджан узнала и знакомое лицо – молодая не очень высокая женщина, наклонившись к изголовью одной из рабынь, вероятно, показывала, как правильно дергать за струны на гитаре. Это была Алтынджак-калфа. Интересно, что рабыни сформировали некую форму круга. При этом в самом очаге этого круга установлен некий интересный сосуд: весь из золота, мерцающий, отражающий в себе, как зеркало, и впитывающий сцены проводимых здесь занятий.

– Вы еще не закончили? – обратив внимание, что в комнату под аляпистые звуки скрежещущей скрипки и плачущего дудука проникли Акджан и Сара, спросила Алтынджак-калфа. Акджан сразу сообразила, что калфа тут своеобразный учитель музыки.

– Да все уже, – отозвалась Сара-хатун.

Акджан предпочла остаться в дверях – она боялась сорвать урок. Да и рабыни были настолько сосредоточены на инструментах, что ни одна из них пока не подняла голову ни на Акджан, ни на Сару.

Пока Сара и Алтынджак о чем-то беседовали, девушка любовалась скопом флейт, скрипок и удов, то тут, то там разбросанных неподалеку от выхода из комнаты. Девушка отъявленно заинтересован этот набор инструментов. Она сама не ожидала, что проявит столь концентричное внимание к ним. Внимание внезапно переросло в очень постыдное для девушки желание – желание овладеть тем, что она увидела. Вовсе не эстетика и гармония ослепили здравомыслие Акджан, а далекие, как в тумане, сладкие воспоминания.

Симпатичная, тоненькая и аккуратненькая, флейта, выглядывавшая из-под уды, отослала Акджан к воспоминаниям о тех днях, когда мама, скинув в узел все, что оставалось на столе, брала дочь за руку и вела ее в гости. Дом, где их принимали по вечерам, представлял собой небольшой особняк, а глава этого особняка – женщина. Средних лет, одинокая женщина возложила на свои плечи заботу и ответственность за имущество. Абсолютно одна, без подруг, знакомых и мужа, эта женщина занималась хозяйством самостоятельно. Оплата за аренду, поддержание порядка, отчисления по ремонтным работам и многое другое возлагались лишь на одного человека.

Семнадцатилетнюю на тот момент Акджан безумно вдохновляло упорство и сила этой хатун. Больше всего Акджан восхищалась именно ее оторванностью от мужчин. Она не вдавалась в подробности того, почему бы этой женщине не обзавестись мужем, детьми, построить счастливую жизнь и разделить груз непосильной ответственности. Акджан достаточно было теплых уютных воскресных вечеров, когда звуки флейты наизнанку выворачивали душу матери, уносившейся в своих мечтаниях и утопающей в чистых сладких слезах. Почему мама плакала – неизвестно. Акджан не понимала этого. Она просто привыкла к этому за четыре года: женщина играет на флейте, мама доедает последний кусочек локмы, осушая влажное лицо платком, а Акджан, будучи подле мамы, кладет голову ей на плечо. Последние два года Акджан ни видела ни эту женщину в городе, ни хоть один намек в поведении матери на общение с ней. Девушка с затруднением могла вспомнить, почему мать нежданно-негаданно позабыла об этих уютных посиделках.

Акджан растворилась с головой в воспоминаниях, но вовремя себя одернула. В некий момент она даже перестала слышать звуки инструментов, наполнившие комнату. Поскольку Сара-хатун и Алтынджак по-прежнему, уже значительно долго что-то обсуждали, девушка поддалась соблазну. Первое, что ей пришло в голову – сымитировать, будто отлетела застежка на туфельке.

Немедля присев, Акджан легким движением руки взмахнула подолом платья, заслонив им инструменты. Как только она нащупала рукой флейту, она крепко ухватила ее в руку и с облегчением вздохнула. Теперь Акджан знала: она в комнате будет жить одна, и безо всяких сложностей по вечерам можно наигрывать тихонько мотивы тех душещипательных мелодий – глядишь, она сама ударится в воспоминания и даст волю чувствам. Именно собственные усилия спровоцировали Акджан окунуться в сентименты – она по собственной воле хотела выплакать свою боль: боль за неловкость перед Валиде-султан в первый день ее появления в гареме, боль за позор перед Гюльджие, когда она рылась в сундуке, и, особенно, боль за сегодняшний день. Всякое очередное прикосновение Сары-хатун вливало в сосуд терпения Акджан порцию обиды. Но сосуд наполнен практически до краев – обида жаждет выплеснуться.

Мгновенно поднявшись вновь на ноги, Акджан расслабила тело. Осталось надеяться, что никто в этот момент из рабынь не воспринял действия Акджан подозрительными – пришлось застегнуть туфлю, что тут такого…

Тем временем Сара-хатун решительно движется в сторону Акджан, активно размахивая руками. Девушка прочнее сжала флейту, соединив руки внизу. Она считала, ей повезло: во дворце принято опускать руки вниз – это раз, рукавами ее платья, казалось, можно укрыть не какую-то компактную флейту, а целую гитару – это два.

– Пошли-ка со мной.

Сара позвала за своей пухлой особой уверенно стоящую в себе девушку. Но… от уверенности и стойкости Акджан не осталось и следа, едва Сара сказала это. Акджан боялась, что у нее сейчас подкосятся ноги – настолько мощный жар хлынул в тело.

– Куда? – видя, как Сара закрывает дверь в комнату для занятий, дрожащим голосом пролепетала Акджан.

– Во дворцовый сад пойдем, с нашей династией познакомишься, – объяснила Сара.

Построенный в голове Акджан маршрут действий не совпадал ни по одному параметру с реальностью.

– Там будут все вот эти почетные женщины? – уточнила Акджан.

Сара подтвердила, сопроводив согласие кротким кивком – по ней было видно, что изрядно устала за сегодня.

– Тогда мне точно нужно пойти привести волосы в порядок, – самодовольно улыбнулась Акджан, убедившись, что это хороший повод забежать в комнату, оставить там украденное, и уж потом явиться обратно.

– Ты мне так надоела сегодня со своими волосами, – тяжело и громко вздохнула Сара, – шагай, вперед!

Тяжелая рука прачки подтолкнула Акджан. И лишь крепость кистей рук девушки не позволили ей выдать себя.

Погода благоприятствовала, а потому Нериман-султан сочла разумным собраться в саду – шелест листьев, пение свиристелей, теплый воздух и пестрота зелени сада всегда успокаивают. Кроме того, надвигались последние дни лета. Впереди поджидала неизбежно, осень. Но предстоящей осенью Нериман-султан видела достоинств не меньше, чем недостатков: наступит Рамадан-месяц. Бейхан-султан уже считала дни до начала праздника. Чему еще можно радоваться во дворце, когда тебя никто не замечает, когда ты лишен способности разговаривать, кроме тех же праздников. Праздники, здоровье и благополучие сына – шехзаде Хасана – исчерпывающий список того, что согревало душу Бейхан-султан.

– До чего же на этот раз вкусная получилась пахлава, госпожа, – Гюзель-султан подчеркнула Валиде-султан исключительную изысканность столь привычного всем деликатеса.

Нериман-султан улыбчиво обернулась в сторону любимой невестки. Достаточно было видеть, что Гюзель-султан делит с матерью султана одну тахту, чтобы убедиться, как Нериман относится к Гюзель-султан. Бейхан-султан не приходилось жаловаться или плакать – уже наплакалась в прошлом. По сравнению с Гюзель-султан она была всем образом и подобием похожа на рабыню. Ей всегда отводилась маленькая неудобная подушка, размещенная подле возвышающейся тахты. Статус у султанш одинаковый, а вот отношение со стороны династии абсолютно разное.

Пока шехзаде Хасан пережевывал кусочек пахлавы, которым Бейхан поделилась с любимым сыном, шехзаде Коркут [сын Гюзель] занимал место подле отца, отпросившись на Совет к падишаху.

Муфида-хатун никогда не имела привычки надолго оставлять Валиде Нериман-султан – где мать падишаха, там и хазнедар. Посему, пожилая седовласая женщина спешила к Валиде-султан и остальным госпожам.

– Передала моей птичке поднос? – обратилась к хазнедар Валиде-султан.

– Передала, – медленно и протяжно сказала Муфида.

Нериман-султан Муфида представилась, мягко говоря, странноватой.

– Что-нибудь случилось? Ей совсем плохо? – не могла не спросить Нериман-султан, подозревая, что Шафак в обиде на мать.

– Не-ет.

Немногословный ответ Муфиды отнюдь не устраивал Валиде-султан: какой-то хазнедар была не такой. Госпожа предпочла вынести этот вопрос за рамки сада – проще все разузнать наедине.

– Гюзель, а где же Марьям? Почему она не с тобой? – чтобы отвлечь голову от дурных мыслей, Нериман переключилась на иную тему.

– Она сейчас в комнате для занятий, – ответила Гюзель-султан, объяснив местоположение личной служанки.

– Правильно, – одобрительно кивнула Нериман-султан, – у нее уже неплохо получается. Мне понравилось та мелодия на арфе, которую она всем сыграла в тот день. Тогда еще мой сын отправлялся в военный поход.

– Да, красиво было, – ворвалась в диалог Муфида-хатун.

– Мы ведь тогда в Эдирне были. В Эдирне же сына провожали, – повернув голову на все девяносто градусов, Нериман-султан взглянула вверх, на Муфиду, – ты разве с нами тогда была?

– Я не помню, – без чувства сомнений произнесла Гюзель-султан. Тот день сохранился насыщенными красками в памяти матери наследника: она помнила каждую деталь, даже запах благовоний, которыми была наполнена зала дворца в Эдирне. И Муфиды там не было – женщина осталась в Топкапы, чтобы поддерживать порядок в гареме.

Тут Муфида-хатун и вовсе смутила Нериман-султан. Мать падишаха чувствовала: что-то произошло, а Муфида скрывает.

Черным мыслям было суждено на время оставить мысли госпожи: все внимание на себя перетянули спешно надвигающаяся в сад Акджан-хатун, которую Валиде узнала по распущенным волосам, и сопровождающая ее Сара.

– Мои госпожи, – почтительно поклонившись, насколько можно ниже, пропела Сара-хатун, попутно шлепнув Акджан по бедру.

Девушка не поняла намека прачки и своим учтивым поклоном не озарила лица представителей династии.

– Добро пожаловать, Сара, – поприветствовала женщину с благодушием Нериман-султан.

– Я привела наложницу – ту самую, которая, рискуя собственной жизнью, защитила повелителя, – отчиталась Сара. Но каждое ее слово звучало так ядовито и неестественно.

– Ну-ну, – поулыбалась и покивала Нериман-султан.

Трудно было не заметить, насколько занервничала Гюзель-султан, как только увидела вдали Акджан – женщина уже сбилась со счету, какой кусочек пахлавы поглощает, теперь в надежде успокоить себя.

– А что ж наша спасительница такая лохматая? – не могла не отметить несуразный внешний вид Акджан Нериман-султан.

– Извините, госпожа, у этой непутевой руки вообще ни к чему не приспособлены – принялась наводить порядок на голове, и сломала гребешок, – сочинила первое, что пришло в голову, Сара.

– Да нет, – прошептала Акджан, но настолько тихо, что ветерок унес ее слова прочь, так не доведя до адресата.

– Ну подойди же сюда, что стоишь? – позвала в беседку Акджан Нериман-султан.

– Поклонись, ну-ка быстро, – Сара подтолкнула Акджан, потому что девушка стояла как истукан. Прачка чувствовала неловкость, и ей было стыдно за нелепое поведение Акджан перед султаншами.

Деревянная тонкая трубочка выскользнула из рук Акджан и плюхнулась в газон. Это произошло настолько внезапно, что Акджан и не сразу поняла, как выдала себя. Посреди травы, прямо рядом с подолом платья отчетливо виднелась флейта. Но через секунду она скрылась под подолом Акджан, сделавшей шаг вперед и исполнив очень низкий поклон. Словно этот поклон компенсировал нечестный поступок со стороны Акджан.

– Что это там такое? – строго спросила Нериман-султан – она более, чем отлично, видела, как Акджан осознанно скрыла упавший объект.

Сара пришла в ужас: она оттолкнула в сторону Акджан – для этого достаточно было всего лишь одной руки. Прачка подняла выпавший объект и в сию секунду распознала в нем флейту.

– Откуда это у тебя? – нахмурившись, Сара произнесла это так, словно была готова съесть живьем Акджан.

Девушка закрыла глаза. Она пыталась вспомнить молитву, но страх не позволил. Хлесткий удар флейтой по ее запястьям растопырил глаза Акджан: в них отчетливо читался стыд и неловкость.

– Ты где это взяла, я тебя спрашиваю?! – с элементарной грубости Сара перешла на крик.

Все, и поднявшаяся с тахты Нериман-султан, как заговоренные, ожидали от Акджан красноречивых объяснений.

– Дорогу! Султан Абдулла Хан Хазретлери! – многозначительную паузу нарушил знакомый мужской голос. Приближаясь к саду, Махмуд-паша оповестил об этом госпожей.

Акджан обернула голову в сторону голоса и увидела, как султан Абдулла, за ним какой-то мужчина [Махмуд-паша] и мальчик [шехзаде Коркут] движутся в сторону беседки.