Читать книгу Османская аристократка. Путь к мудрости. Книга первая - - Страница 7

Вначале Нериман-султан была убеждена, что свое возвращение султан Абдулла сопроводит и какой-либо разъясняющей речью – каждому присутствующему в комнате страсть как хотелось погрузиться в подробности последних событий. Не исключение составляли и наложницы, которые зажужжали, как пчелы в улье, как только падишах вошел в гарем.

– Гюльджие-хатун, посмотри на ту, что очень легко и быстро сумела сместить тебя с твоего места, – обратилась к подруге одна из рабынь, максимально направив взгляд вверх – тяжело было что-то доподлинно рассмотреть, стоя с опущенным в поклоне головой, да еще и позади членов династии.

– К чему ты это? – не поняла молодая светловолосая с тонкой, словно кипарис, талией, рабыня, – я о большем и не мечтала. Мне вполне себе хватило одной ночи с повелителем.

– Да, да, – не поверила другая рабыня, став невольным свидетелем этих перешептываний.

Гюльджие плавно обернула взгляд на эту выскочку, но вовремя взяла себя в руки и нашла, что ответить:

– Я хотя бы ночь провела в покоях падишаха, а у вас и того не было.

Она посмотрела в сторону одной рабыни – та стояла, как в воду опущенная, не зная, что на это сказать. Метнула глазами на вторую – картина примерно та же. Гюльджие-хатун, как наложнице, которой однажды посчастливилось попасть в покои султана Абдуллы, ничего не оставалось, как самодовольно улыбнуться, осадив сплетниц. Она искренне не понимала, почему Акджан следует воспринимать уже как потенциальную соперницу.

Султан Абдулла не невольному случаю заострил внимание на внешнем облике Гюзель-султан – своей главной фаворитки и матери старшего шехзаде – шехзаде Коркута:

– Гюзель, ты сегодня очень красива.

Радости Гюзель-султан не было границ: лицо расплылось в скромной улыбке, а сердце затрепетало.

– Благодарю, повелитель, – ответила Гюзель-султан на комплимент повелителя. Тихонько. Сдержанно.

– А ты не знаешь, что у нас происходит? – обратился Абдулла к Гюзель же.

Молодая женщина непроизвольно подняла голову: слова султана плетью прошлись по телу Гюзель-султан, которая жуть как боялась утратить авторитет в гареме. Да все это происходит еще на глазах у незнакомой девушки, которую Абдулла привел в гарем. А Акджан не теряла ни минуты: она внимательно наблюдала за тем, о чем и кто разговаривает, а также попробовала сообразить, почему эти речи сейчас имеют место быть.

– Извините. Просто… мне, как вы и сказали, хотелось вас порадовать, – на опережение мыслей, которые ступором встали в голове Гюзель, она высказалась в свое оправдание.

– Ты уже все знаешь? – с опаской в глазах спросила у сына Нериман-султан.

– О Гюрбюзе-паше? Да. Только что Махмуд-паша сообщил – я столкнулся с ним в галерее, – сказал султан Абдулла.

– Как же так можно, сынок? Как умудрились неверные проникнуть в здание мечети? – активно жестикулируя, Валиде Нериман-султан подчеркнула свои страхи и вместе с этим недоумевание по поводу того, насколько легко взять и убить Пашу в такой, казалось бы, великой империи.

Султан Абдулла закрыл на секунду глаза и поводил слегка головой, дав понять матери, что причины для паники рассеялись, как тучи на небе:

– В темницу доставили лазутчика, что совершил на меня покушение. Ну-у, как сказать, покушение… Если бы не воля Всевышнего и одного очень отважного человека, в Риме и во всей Европе бы уже во все трубы трубили, что падишах, султан Абдулла Хан, предстал перед Всевышним. Да здравствует победа христианского мира!

– Не допусти Господь, – взмолилась Нериман-султан в ответ на театральщину сына.

– А он и не допустил, мама, – с чувством уважения к Акджан, султан Абдулла решил подвести разговор как раз к этой девушке. Правда прежде он посчитал, что с девушкой должны познакомиться не только члены династии.

– Все рабыни сейчас присутствуют здесь? – уточнил султан Абдулла.

– Муфида? – вопрошающе посмотрела на хазнедар Нериман-султан.

В свою очередь Муфида-хатун окинула взглядом просторы общей спальни, но так сразу сказать что-либо было трудно. В связи с этим просьбу Валиде-султан Муфида переадресовала молоденькой Алтынджак-калфе.

– Я поднимусь на второй этаж, если кто-то остался в комнате, я приведу девушек, – отчиталась калфа.

– Что им делать в этих комнатах… – прошептала Нериман-султан.

– Валиде, – набрав в легкие воздуха, произнес Абдулла, а после, взглядом обращаясь ко всем остальным, включая, конечно же, своих наложниц Гюзель- и Бейхан-султан, продолжил, – позвольте представить вам девушку, которая, заметьте, одна, сама, – султан делал характерные паузы между практически каждым из этих слов, – можно сказать, спасла меня от руки нечестивца.

Акджан-хатун не смела смотреть вверх – смотрела вниз, смущаясь и утопая в собственной гордости за этот момент. Она очень давно не испытывала ничего подобного. Все эти достопочтенные благородные госпожи, распрекрасные шелка, наряды, драгоценности, которые мотыльком кружили в голове Акджан, едва она вошла в гарем, и, только представить, среди них находится сейчас Акджан. Та, что еще позавчера вечером вышивала розочку, сидя возле камина рядом с мамой. Все было хорошо. Все было на своих местах. Мама была рядом. Немножко душащей рутины, но зато все стабильно. Что сейчас судьба готовит, Акджан не бралась даже предполагать.

– Позвольте представить, – Абдулла развернулся к девушке, а после указал на нее рукой, – Акджан-хатун – обычная девушка, пришедшая на службу в тот самый день в Айя-Софию.

Девушка поспешила выполнить кроткий поклон: она едва заметно преклонила колени. Адресовала поклон как бы в сторону всех присутствовавших в общей спальне. Конечно, поклон был абсолютно не таким, как полагается, но и дворцовому этикету она пока еще не была обучена ввиду отсутствия времени. Ее мысли занимало только стремление показаться всем, чтобы все запомнили, кто она, и что ей удалось сделать. Она – оторвавшаяся от плотины дощечка, которую сейчас несет куда-то вдаль неподвластное, но теплое и стройное течение.

Глаза, пожалуй, каждой женщины, что пребывала в общей спальне, готовы были насквозь засветить растерявшуюся Акджан – все уставились на нее. Даже Нериман-султан где-то вдалеке почувствовала некое ущемление, а то и конкуренцию. Абсолютно ничего – ни фигура, ни повадки, ни манеры, ни лицо, ни волосы, ни наряды – объективно не могли ударить по статусу хоть одного из собравшихся. Но не внешний лоск, а внутренняя энергетика, аура, будто состроенная из камня, вынудила более половины гарема затоптаться на месте. Несмотря на столь благородный поступок, ни одна из рабынь не горела страстным желанием поближе познакомиться с Акджан. Что тут можно было сказать – никто не знал.

Никто бы не заметил, но располагавшаяся в самом отдаленном уголке общей спальне Бейхан-султан восприняла новое лицо в гареме совсем иначе, чем остальные. Если бы не бежевая мягкая шторка справа, и не силуэт Гюзель-султан слева, даже сам бы султан Абдулла стал свидетелем искренней чистой, как у младенца, улыбки на лице Бейхан-султан. Но Абдулла был увлечен не ее, а улыбкой Гюзель-султан. Наверное, никто в ташлыке не преподносил себя с такой крепкой уверенностью, как главная фаворитка падишаха. Ее уголки губ, устремленные ввысь, чуть прищуренные глаза, и шикарные, отблескивавшие от света огня, локоны, обратили на себя внимание Акджан-хатун. Это уже не первое столкновение взглядов так и говорило о том, что женщины почувствовали ментальную связь друг с другом. Эта связь образовалась на основе соперничества. Когда Гюзель уставилась на Акджан, последняя почувствовала некое неуважение в свой адрес. Без слов. Просто от взгляда в свой адрес.

Повисло очень некрасивое молчание. Как ценитель искусства, поэзии, литературы, музыки, вкусных яств и драгоценных металлов, Нериман-султан посчитала, что, раз никто ничего так и не сказал, следует спасать обстановку, чтобы она не выглядела нелепой:

– Замечательно, что есть у нас в государстве еще такие женщины, – слово «женщины» Нериман сопроводила отъявленным скепсисом в голосе, – которые готовы жизнью пожертвовать ради повелителя.

Словно бальзам на душу, восприняла данные слова Акджан, и в стеснении припустила голову, а потому и не заметила: как только Нериман-султан, казалось бы, искренне подчеркнула достоинство поступка девушки, так тут же обесценила значимость собственных же слов. Мать султана закатила вверх глаза – очень сложно было признавать чьи-то успехи, тем более, когда за этими успехами стоят честные и подлинные мотивы, а не алчность или корысть.

Гюзель-султан сделала то же самое – отзеркалила мимику Нериман-султан, но отнюдь не в отношении Акджан, а в плане самой Нериман-султан: женщина была до последнего уверена, зная Валиде-султан далеко не первый день, что ей лучше с гордо поднятой головой распрощаться со статусом в гареме, нежели кого-либо похвалить. Тем более, если этот «кто-то» с позиции гаремной иерархии никто.

– М-м, я забыла, как вас там зовут? – неожиданно для многих, Гюзель-султан обратилась к Акджан, играя, конечно, на публику.

– Акджан, – в один голос произнесли сама девушка и султан Абдулла.

– Акджан-хатун, а как это вы так ловко сумели обезвредить убийцу? На вид вполне хрупкая скромная простая девушка, а поступок прямо-таки героический, – со скользкой и ядовитой интонацией спросила у Акджан Гюзель-султан.

Только Акджан открыла рот, чтобы удовлетворить любопытство этой красивой, но враждебно настроенной женщины, как откуда-то сверху почти в самый центр общей спальни метнулось что-то стеклянное. Конусообразная стеклянная субстанция рухнула на мраморную выстилку. Из осколков вытекало янтарное, словно мед, вязкое масло.

Все тут же взмыли голову наверх. Как оказалось, одна из лампад, которая составляла основу люстры, по непонятным причинам сорвалась вниз и треснула. Все изрядно перепугались – ключевую роль сыграл фактор неожиданности.

– О, Аллах, – выдохнули многие.

– Ну-ка уберите это, – обернувшись к ряду наложниц, Нериман-султан отдала приказ навести порядок в спальне.

Трое девушки соскочили со своих мест.

Муфида-хатун остановила взгляд на люстре, визуально оценивая ее состояние, а после обратилась к Нериман-султан:

– Она уже как-то раз падала сюда.

– Ох, и перепугалась я, – накинув на себя шелковую шаль, пробурчала Нериман-султан.

Алтынджак-калфа, только спустившаяся с этажа для фавориток, вручила одной из рабынь металлический совочек, а другой – веник, собранный из сушенных трав.

Сей момент перетянул на себя внимание и мысли каждого. Кто-то и вовсе принялся искать в этом безобидном, на первый взгляд, инциденте, какой-то тайный и сакральный смысл. Одним из этих людей была Нериман-султан. Женщина не верила в такие вот бытовые случайности.

– Валиде, – в разговор вмешался султан Абдулла, дождавшись, пока все успокоятся, – если позволите, Акджан-хатун сегодня отдохнет. Она очень устала, и день был сегодня для всех нас очень тяжелый. Я хочу, чтобы для девушки выделили отдельную комнату в гареме, где она сможет переночевать.

Тем самым Акджан так и не успела рассказать о подробностях спасения Абдуллы, а Гюзель-султан не смогла насладиться отчетом со стороны этой девушки.

Гюзель-султан не впервые затыкают рот в этом дворце. На этот раз это сделала, как ни забавно, обыкновенная люстра. Но если бы она не научилась справляться с этим, то давно бы была выслана вместе с шехзаде Коркутом в старый дворец. Неприятное чувство она сумела вовремя укротить, не дав ему вылиться в гнев или обиду. Невозмутимая улыбка и гордая осанка, как хороший лекарь, держали Гюзель в руках.

– Кроме того, Айя-Софии Акджан потеряла свою маму. Я пообещал, что отплачу девушке за ее отвагу и найду ее мать, – добавил не менее важные, а в некотором смысле, ключевые сведения, султан Абдулла.

Нериман-султан моргнула в знак согласия.

Пока мать с сыном разговаривали, Акджан-хатун подняла голову и осмотрела гарем в той его части, в том числе, еще раз на пресловутую люстру: перед ней предстал второй этаж, который всецело в архитектурном плане имитировал балкон, с которого с любопытством наблюдали за всем происходящим другие рабыни – человек десять в общей сложности. Акджан-хатун только сейчас заметила, сколь же много глаз в этом дворце. И лишь единицы из этих глаз способны смотреть на тебя с искренностью, без фальши и двусмысленности.

– Повелеваю, чтобы для Акджан-хатун выделили отдельную комнату. То время, пока не отыщется ее мать, девушка будет жить в отдельной комнате. Если понадобится, приставьте служанок, – напомнил султан Абдулла, уверенный в том, что предыдущий раз его просьбу просто напросто проигнорировали.

Вот тут-то чаща терпения Нериман-султан переполнилась.

– Сынок, ты с ума сошел? Это… Ну так не положено! – всхлипнула Валиде-султан.

Гюзель-султан заметно занервничала, только и уповая на силу влияния матери на своего сына. Немая, с отрезанным языком Бейхан-султан же была воле падишаха даже рада.

– По заведенным порядкам… – принялась вспоминать об обычаях Валиде, однако речь прервалась возмущениями султана:

– Что не положено, мама? – несколько повысил он голос, – вознаграждать человека за благородный поступок? Я вам еще раз говорю: если бы не она, – Абдулла указал пальцем на застеснявшуюся и зажавшуюся Акджан, – неизвестно, вернулся бы я вообще во дворец, или нет.

Нериман-султан в безвыходной ситуации: она больше не смела возражать сыну. Иногда бурю лучше переждать, чем ломиться в ее очаг на поломанных досках.

– Валиде-султан, но все комнаты заняты, – подметила Алтынджак-калфа, подойдя к Нериман.

– Что? Покоев свободных нет? Ну так выселите кого-нибудь с верхнего этажа. Некоторое время пусть поживет в общей спальне, – распорядился султан Абдулла, подчеркивая особое отношение и уважение к Акджан. Несмотря на недопонимание между ним и матерью, Абдулла оставался на стороне справедливости. В справедливости своего решения он ничуть не сомневался. На словах о выселении из комнаты каждая из рабынь, имевшая отдельную комнату, или живущая вместе с другими девушками, почувствовала себя под прицелом – никто не хотел освобождать комнату незнакомке.

Пока в гареме с почетом приветствуют падишаха, его телохранитель – Али-бей – как и всегда, как и полагается по положению и статусу, дежурил на входе покоев падишаха. Как бы ни хотелось холодному сердцу воспринимать все прелести дворца и его жизни с невозмутимостью, обязательно отыщутся те вопиющие искорки, которые заставят обратить на себя внимание, оторвав взгляд от подлинного пламени империи. А это пламя – султан Абдулла Хан Хазретлери, а также непоколебимая верность и служба ему. Но вокруг всегда столько страстей, интриг, заговоров и скандалов, что «удержаться» вдали тяжело. Особенно, когда сердце в груди не так уж и холодно, как может ощутиться на первый взгляд.

Поникшая Шафак-султан, с опустевшими, бездонными очами двигалась в сторону брата-повелителя. Фигура женщины спровоцировала Али-бея невольно взглянуть в ее сторону. Правда через мгновение Али-бей вернулся в исходное положение. Лицо госпожи ему виделось сейчас, по неизвестным причинам, в виде судьи в прекрасном женском обличье. Как будто даже стены дворца, – и те, только и ждали момента, когда Али-бей допустит ошибку и поскользнется. Тяжелое чувство наполняло султанского телохранителя.

– Али, повелитель еще не вернулся во дворец? – подошла Шафак-султан, тихим нежным голосом задав вопрос.

Вместе с султаншей ветер из гарема донес ароматы… Эта палитра мягкой хризантемы со сладкой розой взбудоражила голову беспристрастному Али-бею. Возможно, беспристрастному лишь до этого момента…

– А он только что почтил дворец своим присутствием. Вместе с той девушкой, что спасла его. Вы разве не знали? – сказал Али-бей, забыв о поклоне и посмотрев на дочь Валиде-султан.

«Вы разве не знали?» – Али-бей десять раз пожалел, что сказал это – уж больно дерзковато это прозвучало. И это не могла не заметить Шафак:

– Откуда же я знала? Я вышла из гарема. Мне плохо…

– Пусть все плохое останется позади, госпожа. Гюрбюза-пашу все очень любили и уважали, – отвернувшись от султанши, утешал ее Али-бей.

– Ну да, любили все, – оценивающе и взвешивая слова хранителя покоя, сказала Шафак, – все-е.

Немного подумав, она спросила:

– Как умер Гюрбюз-паша? Я знаю, что его во дворец ты сопровождал. Стрела, которой ранили пашу, была обмазана ядом?

– Д-да, – не задумываясь, отвечал Али-бей, а потом кашлянул, чтобы избавиться от скопившейся слизи в горле, – буквально за несколько минут до прибытия во дворец Гюрбюз-паша скончался в карете.

Шафак-султан скорее поверила словам хранителя покоев, чем не поверила. Сил разбираться в чем-либо у нее не было. Только ее занимал один очень тонкий вопрос.

– А за что тебя так не любил в последнее время Гюрбюз-паша? – вспоминая прошлое, Шафак-султан сделала полшага вперед.

«Этого не хватало» – метнулось в голове у Али-бея. Как на воре горит шапка, так и на лбу мужчины проступила пара тройка капелек пота. Тут еще и факел, так ярко коптящий, уставленный чуть ли не в лицо.

– Даже не знаю, что вам сказать. Паша ведь, как вы знаете, в последние дни своей жизни был таким подозрительным, – начал Али-бей.

– Подозрительным? – грубый голос Шафак совсем запугал хранителя покоев, – что же в нем подозрительного?

– Извините, госпожа, – улыбнулся Али, – я не могу вам ничего не сказать в отношении этого вопроса. А… – мужчина поднял голову на Шафак-султан, – для чего вы хотели встретиться с повелителем?

– А я могу сказать, – словно и не было последних слов от Али-бея, словно она их не слышала, Шафак-султан вернулась к теме о подозрительности Гюрбюза-паши, – покойный Гюрбюз-паша ревновал меня к тебе.

– Да что вы? – засуетился Али-бей, выдохнув и засмущавшись.

– Предположим, что все это фантазии паши, – Шафак-султан хотела проштрудить эту тему вдоль и поперек, – а если нет? Разве дым без огня бывает?

– Ну, когда угли тлеют в камине, например, если дрова уже заканчиваются, то… Огня там обычно не бывает видно, – словно читая научную лекцию, сказал Али-бей, даже не подозревая, что Шафак-султан это может воспринять сродни издевке. Но госпожа наклонила несколько в сторону голову и в любопытстве раскрыла глаза.

– Т-с-с! – усмехнулась Шафак-султан.

И только такая реакция позволила Али-бею отбросить предрассудки и, не задумываясь о последствиях, улыбнуться в ответ госпоже. Он и похорошел, и взбодрился, и живее стал сразу.

Шафак-султан прижала верхней губой нижнюю и повертела зрачками то влево, то вправо, поражаясь непредсказуемости тихого и незаметного, как тень, хранителя покоев брата-повелителя. Только Али-бей выдохнул, как снова пришлось поднапрячься.

– Он ведь правда ревновал меня к тебе, – повторила Шафак-султан, проведя рукой по своим пышным черным, как уголь, кудрям, распластавшимся на плечах и спине.

– Я не знаю, – уже устав доказывать свою непричастность, выдохнул Али-бей, – могу вас уверить и перед ликом Всевышнего поклясться, что повода для ревности я паше не давал. Не понимаю, откуда он это взял.

– Да я тоже думаю, что ты умный, а, главное, преданный падишаху молодой человек. Ты говорил, что «любовь и эти все чуткости не для меня», – начиная убеждаться в невинности Али, заключила Шафак-султан, – я рано утром планирую отправиться в наш с покойным пашой дворец. Оповести евнуха Муслима-агу, чтобы был готов завтра сопровождать меня.

– Но по обычаям вас должен сопровождать кто-то из визирей или беев, – спохватился Али-бей, ибо Шафак-султан собиралась покинуть коридор. Своими словами он намекал ни на кого иного, как на себя.

– Нет, я желаю в качестве сопровождающего видеть Муслима-агу, – холодно и размеренно произнесла Шафак-султан, удаляясь в конец коридора.

– Повелитель, – Акджан поспевала за Абдуллой, клича его. Девушка была явно обеспокоена тем решением, что принял падишах. Абдулла спешил к Шафак-султан. Как-никак, она частичка его души, родная сестра, которая лишилась мужа, и так внезапно, непредсказуемо овдовела. Пусть и никакие слова не способны утешить в подобно горе, оставить сестру без своего внимания Абдулле не позволяла совесть. Но прежде нужно было выслушать Акджан.

– Говори, – Абдулла остановился.

– Так неудобно получилось. Когда мы уходили, Нериман-султан, ваша маша, так странно на меня посмотрела, – изложила свои терзания Акджан, – может не стоит никого выгонять?

– Кого не надо выгонять? – не понял Абдулла.

– Ну вы сказали, что комнату нужно кому-то освободить в угоду мне, поскольку свободных комнат нет.

– Да ты не думай об этом, – расслабился падишах и своим добрым нравом, и незамысловатым выражением лица автоматически расслабил и Акджан, – в этом гареме все, абсолютно все и вся зависят от моего слова. Как скажу, так и будет.

– Хорошо, – почувствовав себя, словно за каменной стеной, согласилась Акджан.

Пока падишах разговаривал, Акджан изучала его черты: молодое свежее фактурное лицо покрылось щетиной, которая была настолько аккуратно выбрита, что, казалось, парикмахер Фырат-эфенди прибегнул к математическим расчетам, чтобы нигде не проскользнул вопиющий пушок, могущий нарушить гармонию. Острый длинный нос подчеркивал во внешности султана Абдуллы черты аристократичности. Если бы падишаха облачили в одежду обычного крестьянина, то его лицо, особенно, само его выражение, «закричало бы» всякому в округе, что этот мужчина благородны, высоких кровей. И на фоне всей этой высокопарности, соединившейся во внешности султана Абдуллы, четко читалась доброта – она уравновешивала в султане черты естественного высокомерия со столь же естественным простодушием.

– Слева от моей матери стояла молодая женщина, с черными волосами, в подпоясанном оранжевом платье с таким интересным головным убором – видела ее, да? – уточнил султан Абдулла.

– Да, она еще сказала, что комнаты заняты, – вспомнила Акджан, прокручивая этот эпизод у себя в голове.

– Это Алтынджак-калфа. Она занимается воспитанием наложниц, а также преподает уроки музыки и каллиграфии в школе. Подойди к ней, и скажи, что я приказал ей показать тебе комнату, – направил Акджан султан Абдулла, на что услышал вполне ожидаемые слова от девушки:

– Я волнуюсь. Мне неловко. Пройдемте со мной.

– Тебе не стоит быть такой зажатой, – заметил султан Абдулла, как бы поучая Акджан, и ему пришлось пойти вместе с девушкой, потому что он чувствовал ответственность за нее.

Войдя в окуренные шафранами комнату, Гюзель-султан приказала Марьям-хатун сопроводить шехзаде Коркута в детскую – уже довольно поздно.

– Наконец-то это закончилось, – чувствуя себя поневоле актрисой театральной постановки, Гюзель-султан вздохнула, прислонив руки к левому уху.

Тут подошла Марьям-хатун и поспешила госпоже помочь снять сережку.

– Что ты думаешь об этой девушке, которая спасла повелителя? – истерзанная вся мыслями об Акджан, Гюзель-султан поделилась этими же мыслями с личной прислугой. Ей было нужно, чтобы кто-нибудь сказал, что все хорошо, и повода для беспокойства нет.

– Ничего особенного, – искренне считая именно так, сказала Марьям-хатун, – ну а ее поступок, конечно, заслуживает уважения. Не каждая девушка осмелится защитить незнакомого мужчина, рискуя собственной жизнью.

– Не каждая, – Гюзель передразнила служанку, – она даже не успела рассказать, каким таким чудесным образом ей удалось спасти Абдуллу. Тц… Все это очень подозрительно и совсем непонятно.

– А, по-моему, она простая. Одета как простолюдинка, – очевидно преуменьшив реальность, сказала Марьям-хатун, а после положила самое тяжелое по массе и роскошное колье Гюзель-султан в шкатулку. Объективно Акджан не производила впечатление простолюдинки, если посмотреть на нее одеяние. Марья-хатун преследовала одну единственную цель – растворить все поводы для беспокойства со стороны своей госпожи.

– А зачем было делать взгляд? Словно «смотрите, какая я тут умная, смелая, спасла самого падишаха», – подсознательно воспринимая Акджан как конкурентку, сказала Гюзель-султан.

– А вы помните, повелитель сказал, что, как только найдут ее мать, она уедет отсюда? – вспомнив хоть что-то хорошее, на свой взгляд, Марьям поделилась этим с Гюзель-султан.

– Я тоже надеюсь, что она не задержится, – вздохнула Гюзель.

– Зато как она на вас посмотрела-а.

– Эта девушка? Как?

– Она поняла, что вы здесь авторитетное лицо, – подметила служанка, – ваш наряд, осанка…

Эти речи очень кстати сыграли на самолюбии возгордившейся Гюзель-султан. Когда всяческие предрассудки были откинуты в сторону, Гюзель решила посчитала, что вишенкой на торте послужил бы хальвет (ночь в покоях падишахом/шехзаде) с Абдуллой.

– Повелитель, наверное, сейчас у Шафак-султан? – предположила Гюзель.

– Да, наверное. Я тоже так думаю. Надо же поддержать сестру в горе, – изложила Марьям-хатун.

– Я соскучилась, – наполнив грудь свежим воздухом, которым нагулялись покои за последние пару часов, Гюзель-султан ударилась в грезы…

– Завтра он вас обязательно призовет, – поддержала госпожу Гюзель-султан, – ведь в связи с походом вы столько месяцев не виделись.

– Да, – все так мечтательно произнесла Гюзель.

Мраморные ступеньки, каменные стены, свисающие то здесь, то там шторы, треск фитиля в факелах – столько всяких мелочей завлекало взгляд Акджан-хатун, пока она поднималась вместе с Алтынджак-калфой на этаж для фавориток, и слушала ее.

– Завтра пойдем к Саре-хатун, она тебе покажет весь наш огромный дворец, – обратилась к Акджан Алтынджак-калфа.

– А кто это? – ступив на внутренний балкон, имитирующий второй этаж, уточнила Акджан-хатун.

– Сара-хатун – это госпожа тряпок и кипятка в этом гареме, – метафорично объяснила Алтынджа-калфа, на что Акджан вопрошающе уставилась на девушку.

– Прачка. Поддерживает чистоту в гареме, – объяснила Алтынджак, – искренне советую тебе с ней подружиться, чтобы потом голова не болела. Заходи.

Не успела Акджан переваривать информацию о грозной и суровой Саре-хатун, как она ее представила, как перед девушкой предстало две двери.

– Сюда? – указала она на правую дверь.

– Сюда! – подтолкнув девушку к левой двери, Алтынджак-калфа распахнула ее.

– Добрый вечер, – обратилась ко всем присутствовавшим в комнате Алтынджак. На сей момент в комнате была только одна рабыня, которая готовила себе постель на ночь. Обернувшись на звуки, наложница встретилась взглядом с Акджан-хатун. Акджан очутилась в покоях одной из наиболее почитаемых фавориток падишаха – Гюльджие-хатун. Еще недавно девушки сплетничали вместе с Гюльджие о том, как бы Акджан не «подвинула» ее, как очень скоро женщины встретились лично. Кроме того, обстоятельства встречи играют явно не в пользу одной из тех, кто сейчас стоит в этой комнате.