Читать книгу Нью-Кайрос – стальные тени. Хроники выселения духа из аварийного жилья человеческой плоти - - Страница 2

Бар «У Дарвина». Вибрация 40 Герц – резонанс от маглевов в фундаменте.

Восемьдесят четыре тысячи кредитов долга. Три с половиной года в рассрочку. Или одна пуля – если хватит смелости украсть патрон.

Я смотрел на бурбон. Янтарная жижа плескалась в стакане, как моча онкобольного в катетере. Сладкая. Дешевая.

Я не пил. Я ждал, пока тремор города войдет в резонанс с тремором моих рук.

Снаружи, над Нижним Сектором, небо не плакало. Оно гноилось.

Дождь падать разучился полвека назад. Он экструдировал – так инженеры называли процесс, когда мертвая атмосфера выдавливает из себя последнюю влагу. Маслянистую. Тяжелую, как грехи инвесторов, переведших активы в офшор до потопа.

Капля, попавшая на кожу, не охлаждала – она замыкала цепь.

Ольфакторный профиль Некрополитики – так судмедэксперты называли запах Нижнего Сектора. Электролит на языке. Горелая медь в носу. Страх, растворенный в дожде так давно, что воздух стал съедобен. Можно жевать. Можно давиться.

Здесь не живут. Здесь окисляются. Медленно, необратимо, как ржавеет железо в кислотной ванне.

Рядом, на нано-коврике с тактильной обратной связью, лежал Барон.

Индикатор горел красным: расход 4 кВт/ч. Суточная норма семьи из троих. Я сжигал калории чужих детей, чтобы согреть собаку.

Но я продолжал платить.

Потому что в мире, где всё – копия копии без оригинала, где даже воспоминания можно склонировать и продать, тепло живой шерсти – единственная субстанция, которую нельзя скомпилировать. Нельзя запустить в production. Нельзя отмасштабировать.

Оно просто есть. Прямо сейчас. Без патча и без багфикса.

Барон приоткрыл левый глаз.

Не глаз – линзу. Carl Zeiss, военная сборка, списанная после Второй Корпоративной.

Красный луч просканировал мою сетчатку. Я почувствовал, как капилляры предают меня, как стукачи в допросной.

– Твой гиппокамп плавится, хозяин.

Голос не вошел в уши. Он ударил прямо в кость – костная проводимость импланта. Жуткий эффект вентрилоквиста, управляющего трупом.

– Кортизол 920 нмоль на литр. Еще неделя на этом уровне, и ты забудешь, как пахла мать. Сначала уйдет запах. Потом голос. Потом сам факт её существования. Память течет, как кровь из раны – пока не заметишь, уже поздно.

Я сжал стакан. Стекло запело – высокая нота, предсмертная.

– Забыл оплатить речевой модуль? – выдавил я.

– Нет. Я говорю бесплатно. Потому что молчать, глядя на тебя, дороже. Твоя базовая ошибка, Алекс, в таксономии.

Объектив сузился до размера иглы, фокусируясь на моем лысом черепе. Он видел не кожу. Он видел карту микротрещин от хронического стресса и тепловую карту моей капитуляции.

– Ты думаешь, ты Дракон. Сидишь на золоте, извергаешь огонь.

Пауза. Где-то в баре разбили бутылку – звук был влажным, как треск ломающегося хряща.

– Но ты не Дракон. Ты Обезьяна. Лысая. Киберусиленная. Примат с USB-портом в затылке, который вцепился в цифровую ветку, потому что боится гравитации. Ты не боишься упасть. Ты боишься отпустить – потому что падать ты уже давно начал, просто не смотришь вниз.

Мой кулак стал камнем. Я представил удар. Как костяшки встречаются с оптикой, как она имплозирует внутрь черепа.

Но я не ударил.

Не потому, что добрый. А потому что если он замолчит, правда останется голой. А голая правда жрёт молча.

– Протокол «Банан», – сказал Барон.

Я молчал. Зрачки расширились – он это записал.

– Эволюционная ошибка. Твои предки нашли банан в джунглях. Спелый. Сладкий. Калории на неделю. И что они сделали? Съели?

Барон зевнул, показывая керамические клыки, способные перекусить кевлар.

– Нет. Они испугались. «А вдруг завтра засуха?» Вы начали строить заборы вокруг банана. Потом сейфы. Потом придумали капитализм – религию охраны гниющего фрукта.

– Вы назвали это «инвестиции в будущее». Но пока ты охраняешь банан, ты его не ешь. Ты копишь цифры на счету, эмоции в бэкапах, воспоминания в дампах. Ты не живешь, Алекс. Ты патрулируешь периметр собственной могилы.

Удар вошел под ребра. Туда, где держалась конструкция под названием «Я всё делаю правильно».

– А ты? – огрызнулся я. – Ты паразит. Жрешь за мой счет. Греешься моими кредитами.

Барон положил морду на лапы. Взгляд был древним. Не собаки – вида, который пережил ледниковый период, приручив огонь через чужие руки.

– Я – Венец Эволюции. Мои предки сделали выбор тридцать тысяч лет назад. Мы выбрали Протокол «Молоко».

Он облизнул нос – розовый язык по черной коже.

– Мы обменяли независимость на гарантию. Лояльность за тепло. Транзакция без отложенного платежа. Я не храню молоко в банке, Алекс. Я конвертирую его в «сейчас» – в движение, в тепло, в эту секунду, когда ты кладешь руку на мой бок.

– Peer-to-peer. Без посредников. Без Системы.

Зевок. Страшнее угрозы. Потому что угроза – это признание опасности, а зевок – это диагноз.

– Я сплю на твоем коврике. Я грею лапы твоими кредитами. А ты пашешь четырнадцать часов в корпоративной мясорубке, превращая себя в удобрение для чужих урожаев. Так кто из нас хозяин? Тот, кто живет, или тот, кто охраняет право на жизнь?

Я хотел ответить. Сказать про разум, про цивилизацию, про то, что мы вышли к звездам.

Но перед глазами всплыло окно интерфейса: Ячейка №4981. Аренда: 340 кредитов/месяц. Лицо матери в разрешении 720р – потому что 4К стоит как месячная еда.

Пустота в груди разжалась. Как черная дыра, до которой добралась критическая масса.

Озноб. Не холод – узнавание.

Стакан перестал быть лекарством. Он стал уликой.

– Официант! – голос сорвался на визг.

Робот-бармен развернул хромированный череп – идеальную полированную пустоту.

– Еще этанола, сэр? Продолжаем деградацию биологического субстрата?

– Нет.

Я посмотрел на Барона. На единственное существо в радиусе километра, которое не пыталось мне ничего продать. Которое просто было.

– Миску молока. Самого жирного. Органического. Того, что корова дает теленку, а не того, что химики дают инвесторам.

Робот завис. Запрос не совпал ни с одним паттерном потребительского поведения в Нижнем Секторе.

– Сэр, протокол заведения…

– Неси молоко! – Я встал. Стул упал. – Я хочу выпить субстанцию, которая отдается, а не продается. Которая течет, а не капает по счетчику. Я хочу вспомнить вкус, а не цену.

Я опустил руку на бок Барона.

Шерсть была грубой. Живой. Под ней работал насос – древний, примитивный, биологический.

Тук.

Тук.

Тук.

Единственный контракт в этом городе, который не требует подписи кровью.