Читать книгу Нью-Кайрос – стальные тени. Хроники выселения духа из аварийного жилья человеческой плоти - - Страница 3

Замок встретил меня холодом черного гранита.

Не приветствием – диагнозом. Температура 18° C. Влажность 40%. Оптимальные параметры для хранения трупов.

Тишина была физической. Она давила на перепонки с силой трех атмосфер. Воздух прошел тройную фильтрацию – здесь не осталось ни пыли, ни бактерий, ни запаха страха с улицы. Система вычистила всё, что напоминало о жизни. Как фаервол отсекает трафик. Как карантин блокирует зараженных.

Я стоял в центре стерильной операционной, которую называл домом.

Голографический огонь плясал в камине. Пламя ползло по математическим кривым – идеальным, просчитанным, лишенным хаоса настоящего горения. Оно не давало ни дыма, ни тепла. Только свет. Чистый. Мертвый. Красивый, как формула, у которой вырезали душу.

Я смотрел на него. И впервые понял: я живу в рендере.

– Звони.

Голос Барона ударил из темноты – не приказ, хирургический надрез.

– Покажи ей архитектуру своей победы. Докажи, что энтропия здесь не властна.

Я нажал вызов. Экран прорезал стену – четыре на три метра, разрешение 16К. Технология, позволяющая видеть каждую пору, каждую морщину, каждую ложь собеседника.

Изображение загрузилось. Лицо Мамы.

В высоком разрешении я увидел не мягкую материнскую тревогу. Я увидел взгляд диагноста. Глаза были острыми, хирургическими. Они смотрели на меня не как на сына, а как на сложную задачу, которую принесли на консилиум с пометкой «терминальная стадия».

За её спиной – стеллаж. Бумажные книги. Корешки истрепаны. Тиллих. Барт. Бонхёффер. Теологи, которые искали Бога в мире, где Ницше его уже похоронил.

– Здравствуй, Алекс.

– Ты выходишь на связь из склепа? – спросила она.

Удар вошел под ребра.

– Это не склеп, мама. Это Цитадель.

Я активировал дрон-камеру, разворачивая её на 360 градусов. Я хотел ослепить её масштабом.

– Смотри. Я исключил переменную случайности. Сюда не войдет ни коллектор, ни вирус, ни метастаз. Система герметична. Я контролирую каждую молекулу воздуха.

Я шагнул в центр зала, разводя руками.

– Я больше не тот мальчик под капельницей. Я переписал правила. Я Дракон, который не просто сидит на золоте. Я контролирую саму возможность его потерять.

Я ждал восхищения.

Она чуть наклонила голову – жест крошечный, но я почувствовал его как сдвиг тектонической плиты.

– Ты путаешь апофатическое с катафатическим, сын.

Я замер. Мой мозг, натренированный на алгоритмы и дедлайны, споткнулся.

– Прости?

– В теологии есть два пути познания. Катафатический – через утверждение: «Бог есть свет, Бог есть любовь». Апофатический – через отрицание: «Бог – не тьма, не ненависть, не смерть».

Она сплела пальцы в замок.

– Ты выбрал апофатический путь к жизни, Алекс. Ты не утверждаешь, что ты жив. Ты только отрицаешь, что ты мертв. «Здесь нет вирусов. Здесь нет боли». Но отсутствие смерти – это не присутствие жизни. Это лимб.

Что-то треснуло внутри. Не кость – глубже.

– Посмотри на себя. Твоя кожа цвета серверной стойки. Глаза… В них та же kenosis, что была в реанимации.

– Кеносис?

– По-гречески – «опустошение». Христос опустошил себя от божественности, чтобы стать человеком. А ты опустошил себя от человечности, чтобы стать… чем? Функцией?. Только Христос наполнился болью мира. А ты просто выкачал из себя всё, что могло болеть. Ты не вознесся, Алекс. Ты выпотрошил себя.

– Не сравнивай меня с религиозными метафорами! – голос сорвался. – Это рациональная стратегия! Я минимизировал риски!

– Nulla salus extra ecclesiam, – парировала она мягко. – «Вне церкви нет спасения». Но у тебя нет церкви, сын. У тебя есть монада. Закрытая система без окон. Совершенная. Изолированная. Мертвая.

Она откинулась назад.

– Ты не победил Хаос. Ты просто загерметизировал Страх. А Страх, запертый в капсуле, гниет.

Экран погас. Не мягко. Отрубился.

Я остался один. В зале, где температура была идеальной для хранения мертвых.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Хрусталь бокала встретился с гранитом пола. Звук был влажным. Вино, темное и густое, хлынуло по идеальным швам плитки, как венозная кровь при вскрытии. Геометрия была нарушена грязным пятном энтропии.

– Уравнение сошлось? – Бас ударил из темноты.

Барон вышел в круг света. Его тень накрыла меня.

– Horror vacui, – прохрипел я.

– О, латынь? – Пёс усмехнулся. – «Боязнь пустоты». Аристотель говорил, что природа не терпит пустоты. Но он ошибался. Природа состоит из пустоты. Ты, твой замок, твои стены – всё это иллюзия плотности.

Он подошел вплотную, игнорируя лужу вина.

– Твой проект «Замок» – это архитектурный невроз. Ты пытаешься опровергнуть свою заброшенность в мир. Ты строишь не-мир. Но знаешь, что происходит с Dasein, когда его вырывают из контекста? Оно становится «Бытием-к-смерти». Ты не живешь, Алекс. Ты репетируешь смерть в идеальных условиях.

– Я накопил гору Бананов! – рявкнул я. – Я откупился!

– Ты думаешь, это откуп? – Барон сел. – Для твоей матери ты – felix culpa. «Счастливая вина». Августин так называл грехопадение, которое привело к искуплению. Твоя болезнь была счастливой виной для неё. Она вложила в тебя полтора года жизни, зная, что шансы 10 к 90. Это не бизнес. Это agape. Безусловная любовь. Peer-to-peer альтруизм без контракта.

Он лизнул мою руку. Язык был шершавым, горячим – шоковый контраст с холодом зала.

– А ты пытаешься расплатиться мертвым камнем за живую кровь. Ты думаешь, стены докажут, что её инвестиция окупилась. Но ей не нужны стены. Ей нужно testimonium vitae. Свидетельство жизни. Доказательство, что ты теплый.

– Что мне делать? – Голос был чужим. Срывающимся. Детским.

– Примени патч, – скомандовал Барон. – Символическая транзакция заземления. Надень чертовы носки.

– Что?

– Это не решение проблемы. Это жест. В семиотике жест указывает на намерение. Носки – это твое намерение вернуться в мир, где вещи имеют вес, а не только цену.

– Это Аналоговое Сопротивление, Алекс. Шерсть греет, даже если ты не ставишь ей лайки.

Я попытался встать.

Гироскопы вестибулярного аппарата выдали критический сбой. Реальность поплыла – гранитный пол начал распадаться на пиксели.

– Барон? – Я хватался руками за воздух, но пальцы проходили сквозь полигоны.

– Система перегрета, – голос Пса удалялся, становясь цифровым эхом. – Инициирую принудительную перезагрузку. Вход в режим Симуляции…

Темнота.