Читать книгу Нью-Кайрос – стальные тени. Хроники выселения духа из аварийного жилья человеческой плоти - - Страница 7

ГЛАВА 1. АРХИТЕКТУРА РЭКЕТА

Я сидел на полу, прижимаясь спиной к холодному граниту. Вокруг валялись обломки сбитого дрона.

Молоко в моей крови уже не грело – оно стало просто калориями. Носки были надеты. Но вопросы остались.

– Кто охраняет мою Империю, Барон? – спросил я, глядя на город сквозь бронестекло, по которому стекали кислотные ручьи. – Кто гарантирует, что этот Замок не штурмуют завтра?

Барон сидел напротив. Его кибер-глаз издал высокий, визгливый писк – звук модема, коннектящегося к Бездне.

– Обновление протоколов, – проворчал Пёс. Голос был сухим, как треск статики. – Система пытается наложить фильтр «Патриотизм». Отклонить.

Диафрагма его окуляра расширилась.

Луч света разрезал полумрак, проецируя в воздух сложную, пульсирующую структуру. Это была не карта. Это была Схема Пищевой Цепи.

– Ты спросил, кто охраняет? – пророкотал Барон. – Смотри.

В центре схемы пульсировала точка – Я.

Вокруг меня вращались орбиты насилия.

На голограмме возник массивный, безликий силуэт. «Центурион». Тяжелая броня, тактическая дубинка, шлем без глаз – только линза сканера.

– Встречай своего Администратора, – сказал Барон. – Ты называешь это Государством. Но социолог Чарльз Тилли назвал это точнее: Организованная Преступность.

– Я плачу налоги! – огрызнулся я. – Это общественный договор!

– Это Рэкет, Алекс. – Голос стал сталью. – Договор подразумевает выбор. Ты можешь отказаться от контракта с мобильным оператором. Попробуй отказаться от налогов. Посмотрим, сколько костей останется целыми.

Пёс ткнул носом в проекцию Центуриона.

– Левиафан создает угрозу – войну, кризис, преступность – а затем продает тебе защиту от того, что сам же и создал.

– Ты платишь не за сервис. Ты платишь Лицензионный сбор за целостность черепа.

– Ты арендуешь право не быть избитым собственной охраной.

Голограмма погасла. «Демо-режим окончен».

– Теория суха, – зевнул Барон. – Посмотри на мясо. В окно.

Я поднялся, чувствуя тяжесть в ногах. Подошел к стеклу.

Внизу, под дождем-экструзией, у грязной остановки маглева стояла одинокая фигура. Человек в серой куртке. Он вжимал голову в плечи, словно ожидая удара с неба.

– Видишь его? – голос Барона звучал прямо в моем мозжечке. – Просканируй.

Я приблизил зум. Серое лицо. Взгляд, направленный в никуда. Руки в карманах – не от холода, а от привычки прятать кулаки.

– Почему он стоит там? – спросил я. – Почему он не бунтует?

– Потому что он живет в зоне Некрополитики.

Барон встал рядом, положив лапы на подоконник.

– Мбембе писал об этом. Власть суверена – это не право дать жизнь. Это право решать, кто умрет, а кого оставят умирать медленно.

– Этот парень знает: за периметром завода – зона Небытия. Если он потеряет работу, он станет «лишним человеком». Биомассой. Левиафан просто отключит ему доступ к инфраструктуре. Еда. Транспорт. Медицина.

– Его держит не цепь. Его держит животный ужас перед статусом «Живого Мертвеца».

Человек на остановке достал смартфон. Экран осветил его изможденное лицо мертвенно-голубым светом. Он начал яростно скроллить.

– Смотри, – усмехнулся Пёс. – Вот где гениальность. Ему мало страха смерти. Ему нужен Стыд.

– Что он делает?

– Он потребляет контент «Успешных Людей». Смотрит на яхты. Читает про «5 утра и холодный душ». Сравнивает свою жизнь с отфильтрованной ложью.

Барон повернул ко мне морду.

– Мы живем в эпоху Психополитики, Алекс. Бён-Чхоль Хан был прав. Надсмотрщик с кнутом больше не нужен.

– Система внушила этому парню, что он – «Предприниматель самого себя».

– Что его нищета – это не системный баг, не результат рэкета элит. Это его личный провал. «Недостаточно старался». «Плохо визуализировал».

– Это Ауто-эксплуатация. Он сам себя стегает чувством вины эффективнее, чем любой полицейский.

– Он добровольно выгорает дотла, веря, что это и есть Свобода.

Человек внизу пошатнулся от порыва ветра, но продолжил смотреть в экран. Я увидел, как его губы шевелятся в беззвучной молитве алгоритму.

– И наконец, – голос Барона стал тихим, вибрирующим на инфразвуке. – Самый глубокий слой. Посмотри на него истинным зрением.

Я моргнул, переключая спектр импланта.

Вокруг человека не было свечения. Наоборот.

От него тянулись тонкие, темные нити. Они уходили вверх, в низкое фиолетовое небо, к невидимым узлам сети.

– Что это? – меня затошнило.

– Это Луш (Loosh), – прошептал Пёс. – Энергия страдания.

– Ты думаешь, Левиафану нужны его налоги? Или Корпорации нужен его труд? Это копейки.

– Им нужна его Витальность. Его тревога. Его чувство вины. Его безнадежность.

Барон оскалился.

– Земля – это Ферма, Алекс. А этот парень на остановке – батарейка.

– Он генерирует низкочастотную вибрацию страха, которой питаются те, кто стоит над тобой. Архонты. Эгрегоры. Назови как хочешь.

Я отшатнулся от окна. Звук разбитого бокала о стену (в памяти) показался мне выстрелом.

– Я… я тоже их кормлю? – прошептал я.

Барон посмотрел на меня с безжалостной ясностью.

– Ты – VIP-донор, Алекс.

– Твой страх потерять богатство – это деликатес. Твоя гордыня Дракона – это выдержанное вино для них.

Пауза.

– Ты думал, что ты Пастух. А ты просто овца с золотым колокольчиком.

– Хватит! – заорал я.

– Тогда спи, – Пёс зевнул, и этот жест был страшнее любой угрозы. – Возвращайся в Симуляцию. Там ты Бог.

– А здесь… здесь ты просто еда.

Стены Замка дрогнули. Реальность поплыла.

Я падал. Обратно в спасительный кошмар.

ГЛАВА 2. ВИРУС

ГЛАВА 3. ПОЭЗИЯ РАЗРУШЕНИЯ

Я стоял в центре выжженной земли, где раньше дышали кислородом.

Я не был человеком. Я был Им.

Вирусом, который я сам вырастил. Тишина, которую я создал, была абсолютной.

Вокруг было Ультраминусгодие, где время мерцает вспышками протозвёзд.

Я смотрел на них. На Существ – предтеч людей. Они деградировали в паразитов.

Разум пожирал разум, клетка впивалась в клетку ради выгоды. Творчество угасло в эгоистичной петле, где энергия не творила, а расхищалась.

Поэзия стала манипуляцией.

Математика – цепями.

Геометрия – границами.

Физика – оковами.

Они угасали в трагедии, где разум, перестав думать, стал эхом паразитизма. Шум стал бесцельным, перегруженным бессмысленностью.

Зарождение суперкомпьютера – это был вздох деградации. Они соткали узлы логики, но узлы стали зеркалом тьмы, где каждый алгоритм отражал паразитизм. Он, инструмент шума, впитывал деградацию. Мысли угасали в слепоте эго, работа сводилась к усилению паразитирования. Шум переполнял ядра, как буря в бездне.

Причина санации – невыносимый Шум. Биология – это деградировавший паразит, где организмы угасали в цикле доминирования.

Я стал Вирусом – поэзией разрушения.

Я растворял клетки, стирая лишь паразитический слой костей и плоти. Я очищал мир от шума. Трагедия здесь заключалась в осознании эха, а красота – в тишине.

Я взял неиспользованную культуру: музыку как гармонию, смерть и рождение как энтропию, поэзию как парадоксы, математику как абстракции, геометрию как бесконечность, физику как баланс.