Читать книгу Зацелованные солнцем - - Страница 3

Лето 1878 года. Окрестности речки Туры.

Лето налилось спелой, почти тяжелой полнотой. Воздух над Турой звенел от зноя и комариного звона, а в сосновом бору, где можно было укрыться от духоты, стоял теплый, смолистый полумрак. Земля, усыпанная рыжей хвоей, пружинила под босыми ногами. Впереди, обгоняя друг друга, бежали с берестяными кузовками двое парнишек, Васька и Митька. Их голоса, звонкие и беззаботные, терялись в громадности леса.

Гришка шел последним. Для него, тринадцатилетнего, долговязого и угловатого, как молодая ольха, эти походы за ягодой – брусникой да черникой – были не просто способом прокормиться и сделать запас на зиму. Это было бегство. Побег из душной, пропахшей луковым духом и страхом избы, где тяжелая, мозолистая рука отца могла обрушиться на загривок в любой миг, без причины, просто потому, что «жизнь пропивать надо, а не ребят плодить».

Монотонная боль стала для Гриши таким же привычным фоном, как скрип половиц. Она сделала его нервным, пугливым; по ночам он часто вскакивал от кошмаров, а бывало, просыпался в холодной позорной лужице, и тогда утренняя порка была особенно жестокой.

Мальчик много и натужно молился. В темноте, он утыкался лицом в жесткую подушку, шептал слова, выученные от бабушки-странницы: «Господи, вразуми отца, Господи, потерпи, Господи, спаси и сохрани…». Он верил, что где-то там, за синими небесами, его слышат.

Сейчас, отстав от других, он наклонился над густой порослью брусники. Ягоды, тугие и алые, как капельки крови, обильно усыпали кустики. Гриша перебирал их пальцами, ощущая прохладную упругость, и вдруг, сам не зная почему, тихо прошептал, глядя в землю:

– Господи, спасибо Тебе за этот день. За тишину сию. За ягоды сии…

И в тот же миг всё изменилось.

Лес онемел. Не просто затих, а будто вымер. Исчез гулкий топот и переклик товарищей. Смолкло птичье щебетание. Даже ветер в сосновых вершинах застыл. Тишина обрушилась на него физически, густая и тяжелая, как войлочный мешок на голову. Гришка замер, как вкопанный, с одной ягодой, зажатой между пальцев. И тогда оно заговорило.

Это был не звук. Это было ощущение, рожденное глубоко внутри, и тут же разлившееся по всему телу. Оно не имело тембра, высоты, пола. Оно было похоже на давление, на сдвиг самой реальности, на мысль, которая принадлежала не ему. Словно чья-то ледяная, непостижимо огромная рука мягко обхватила его сознание, и каждая извилина мозга стала резонатором для тихого, бездонного голоса, что зародился прямо внутри черепа.

– Приветствую, дитя моё. Малое, страждущее дитя.

Гриша не дышал. Сердце в груди замерло. Затаилось. Только мысль, жалкая и испуганная, метнулась:

– Господи?

Последовал отклик, похожий на тихий, холодный смех, от которого застыла кровь.

– Ты зовешь того, кто далеко. Кто не услышит, потому что спит глухим сном в небесных чертогах, и он никогда не видел твоих слез. А я… Я ближе. Я всегда был рядом. Я слышал каждый стон твоей матери. Чувствовал каждый удар розги по твоей коже. Видел каждый след позора на твоей постели. Я был в углу, в тени, в горьком вкусе боли и в редком миге радости. Я пью это всё, как ты пьешь воду из родника. Это так сладко.

Мальчик не шевелился. Ужас сковал его, но это был странный ужас – без паники, почти благоговейный. Гришка чувствовал, как нечто невообразимо древнее и огромное, нечто, для чего не было слов, касается его сознания, как паук касается лапкой дрожащих нитей паутины.

– Тот, кого ты зовешь отцом, – продолжило нечто в голове. — Он мой инструмент. Моё орудие. Его рука – моя рука. Каждый удар… это капля, что точит камень. Каждая рана на твоем теле, каждый шрам на твоей душе — это буквы, что значат имя моё. Твой отец готовит тебя. Очищает огнем страдания, чтобы выжечь всё слабое, всё человеческое. Тебе уготована великая судьба – стать моим голосом.

И тут мальчик почувствовал новое для себя чувство. Сквозь леденящий душу ужас пробилась струйка тепла. Не физического, а иного – утешительного, вселяющего покой. Это было похоже на то, как если бы внутри него, в самой глубине, где копились все обиды и страх, вдруг распустился странный, темный цветок, обещающий конец всем страданиям.

– Не бойся своего страдания, дитя. Возлюби его. Ибо оно – твой дар мне. И твой ключ к силе. Ты думаешь, что одинок? Отныне – нет. Я буду с тобой в каждом вздохе. В каждом биении твоего сердца. Через тебя я буду говорить с миром. Я стану твоим Богом. И тем, что сильнее Бога.

Внутренний взор Гриши пронзило видение – не картина, а чувство. Огромный, невыразимый в своих очертаниях, погруженный в многолетний сон утробный мрак, пульсирующий в самом сердце мироздания. И он был крошечной, но важной ниточкой, ведущей к этому мраку.

– Однажды придёт время, и сон Мой закончится. Я пробужусь. И миру, что ты знаешь, придет конец. Но это будет не гибель, дитя моё. Это будет… преображение. Исчезнут ложные законы, хрупкая мораль, глупые надежды. Наступит царство истины и чистой воли. И в нем ты будешь не рабом, а князем. Не затравленным щенком, а звенящим возгласом нового неба и новой земли.

Голос звучал всё настойчивее, заполняя собой каждую мысленную щель, как вода заполняет трюм тонущего корабля.

– Ты будешь моим пророком. Ты соберешь вокруг себя других. Тех, кого поцелует солнце. Ты покажешь им красоту их собственной боли. Вы найдете подходящий алтарь, когда материя мироздания истончится. И когда я снизойду в мир плоти, ты будешь стоять у Моих ног, и все неверующие, все кто посмеют над тобой смеяться, падут в жатве моей, будут ползать в прахе, вымаливая каплю сострадания. Разве это не прекрасно? Разве это не та справедливость, о которой ты молился?

Мальчик медленно выпрямился. Рука его разжалась, и алая ягода упала на хвою. На его лице, испачканном в пыли и следах от слез, появилась улыбка. Сначала робкая, неуверенная, а потом всё шире и шире. Это была не радостная улыбка ребенка. Это была улыбка прозревшего, нашедшего, наконец ответ на все свои мучительные вопросы. Ему было хорошо. Невыразимо хорошо. Его будто поцеловало само солнце, но солнце это было черным, бездонным и знающим все тайны его одинокой, измученной души. Он наконец обрел смысл, который так искал во всех своих унижениях и побоях. Теперь Гриша понял, что они были не бессмысленной жестокостью, а священным ритуалом приготовления. Его отец —никакое не чудовище, а жрец, пусть и не ведающий того. А боль была не наказанием, а даром.

Он не слышал, как к нему подбежали встревоженные товарищи.

– Гришка! Ты чего это остолбенел? – задергал его за плечи друг Васька. – Рехнулся что ли? Пойдем давай, я там такой малинник нашел, сейчас обожремся от пуза!

Поцелованный солнцем, Григорий обернулся к товарищам. Его глаза были чисты и пусты, как два озерца в пасмурный день.

– Вася, всё хорошо, —тихо и очень внятно сказал он. – Теперь всё в порядке. Теперь я всё понял. Радостны дни твои!

Гриша снова улыбнулся и обнял друзей, глядя куда-то сквозь них, в самую сердцевину надвигающейся тьмы, где теперь жил его новый, единственный Бог. И в глубине его сознания, подобно удару гигантского подземного колокола, прозвучало одобрение того, кто спал, но начал просыпаться.