Читать книгу Зацелованные солнцем - - Страница 6

Кабинет Аркадия Викторовича был таким же солидным и основательным, как и его хозяин. Помещение, обшитое тёмным дубом, утопало в полумраке, который слабо разгонялся светом одной лампы под абажуром из зелёного стекла. Воздух был густым и насыщенным: пахло старыми переплётами, дорогим табаком, воском для мебели и лёгким, едва уловимым ароматом коньяка. Повсюду, от пола до потолка, тянулись стеллажи, ломящиеся от книг: тут и классические русские и зарубежные авторы в кожаных переплётах, и научные труды по агрономии, и толстые исторические фолианты, и даже несколько томов с мистическими трактатами, чьи корешки пестрели непонятными символами. Стены также были увешаны величественными портретами предков Чернолесова. У окна стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами, а в углу – тяжёлое кожаное кресло, перед которым на медном подносе лежала дорогого вида трубка для курения. Это было логово человека умного, образованного и привыкшего к комфорту.

И на этом фоне утончённого спокойствия грубым пятном смотрелся картонный конверт, который Чернолесов извлёк из потайного ящика стола. Он положил его на зелёное сукно с тем же выражением лица, с каким патологоанатом приступает к вскрытию.

– Вот оно, лицо нашего зверя, – произнёс он глухо. – Приготовьтесь. Зрелище не для слабых духом.

Биттер надел перчатки, взял первую фотографию. Кадр был снят общим планом. Тело мальчишки, Федьки, лежало лицом вверх у подножия огромной, почерневшей от времени бондарной колоды – зловещая ирония, учитывая профессию его отца. Место было уединённым, на задворках деревни, где-то на стыке леса и покосившихся заборов. Земля вокруг была взрыта, в грязи чётко читались следы: и мелкие, быстрые (жертвы?), и другие, более глубокие, оставленные кем-то грузным.

Вторая фотография – крупный план. Спина и плечи. Биттер почувствовал, как сжимаются его челюсти. Это была не просто порка – это было изощрённое, методичное истязание. Каждый удар тонкой, жёсткой плети, а может быть, и не плети, а чего-то более гибкого, с утяжелением на конце, ложился точно поверх предыдущего, не оставляя пятачка живой кожи. Плоть была вспорота до мышц, и в этих жутких багровых бороздах уже чернели запёкшаяся кровь и прилипшая земля. Убийца не просто наносил удары. Он работал. С холодной, расчётливой жестокостью.

Третья фотография. Лицо. Биттер отложил снимок, сделал глубокий вдох и снова взял его. Лицо мальчика было обращено к небу, застыв в немом крике. Рот был неестественно широко раскрыт, словно он пытался вздохнуть весь ужас этого мира в свой последний миг и не мог. Но главное – глаза. Широко раскрытые, остекленевшие глаза, в которых запечатлелся не просто страх, а запредельный, всепоглощающий ужас – последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его. В них читалось узнавание. Он видел своего убийцу. И то, что он увидел, оказалось страшнее самой смерти.

И последняя фотография. Самая чудовищная. На ней изображён тот самый венец. Чьи-то руки, обуянные леденящим душу безумием, с силой втёрли в его волосы густую, чёрную грязь, смешанную с его же кровью, сплели их в жуткую, пародийную корону, венчающую его голову. Это был не просто акт надругательства. Это был ритуал. Тщательный, выверенный, осмысленный.

Комната поплыла. Запахи старой кожи и табака стали удушающими. Биттер схватился за край стола, чувствуя, как кровь отливает от его лица. Перед глазами встал другой труп, в другом городе, с тем же диким взглядом и таким же грязным венцом на голове. Детали впивались в сознание, как зазубренные иглы.

– Яков Карлович? – голос Чернолесова прозвучал будто издалека. – С вами всё в порядке? Прошу прощения, вы же человек опытный, видали, должно быть, и не такое.

– Я видал, – его собственный голос прозвучал хрипло и чужим. Он сглотнул горький комок в горле, заставляя себя дышать глубже. – В Петербурге. Таким же образом был убит мой друг. Мой самый близкий человек. Он был журналистом и помогал в расследовании этого дела. Пастух убил и его.

В кабинете повисла тяжелая, давящая тишина. Чернолесов перестал перебирать фотографии. Его проницательный взгляд изучал Биттера.

– Теперь я понимаю, почему вы… – он не договорил, лишь кивнул. – Простите. Для вас это личное.

– Да, – коротко бросил Биттер, отводя взгляд от снимка. Его голос снова стал жёстким и профессиональным. – А значит, я не остановлюсь, пока не найду этого мерзавца. Аркадий Викторович. Вопросы. Отец мальчика – он и нашёл тело?

– Да. Утром. Федька не вернулся ночевать, он пошёл искать.

– Его первая реакция? Что он говорил? Может, он что-то заметил на месте, что потом исчезло?

– Был в страшном горе, почти невменяемым. Кричал, что это «нечисть», «леший». Но… – Чернолесов замялся, – он говорил, что чувствовал запах.

– Запах? Какой?

– Сладковатый, тяжёлый, как от тления, но не совсем. Как от старого букета или ладана. Я списал на его состояние.

Запах. Биттер мысленно сделал пометку. В деле Пастуха тоже фигурировал странный запах, который очевидцы описывали по-разному.

– Кто ещё имеет доступ к бондарной мастерской? Кто здесь бывает?

– Все деревенские. Мастерская общая. Но чаще всего – сам бондарь, его подмастерье, парень из соседней деревни, да мужики, когда нужно починить бочку или кадку.

– Подмастерье… – задумчиво протянул Биттер. – А есть кто-то известный своей жестокостью в округе? Может, с каторги возвратился или с помутнением рассудка живёт?

– Насколько мне известно, таких у нас нет, – растерянно развёл руками Чернолесов. – Но я обязательно наведу справки в самое ближайшее время, и если что-то узнаю, то непременно сообщу.

В голове Биттера уже выстраивался список: неизвестный подмастерье, местные сумасшедшие, отец Фаддей с его странным видением на веру. Но делиться мыслями о священнике с Чернолесовым пока было рано. Кто знает, что их связывает. Да и саму семью помещика нельзя сбрасывать со счетов, возможно кто-то из дворовых имеет склонность к жестокости, которая пока остаётся в тени.

– Аркадий Викторович, а грамотных в Скологорье много? – неожиданно поинтересовался Биттер. – Ну, грамоте обученных?

– Да, прилично, – с гордостью сказал Чернолесов. – У нас же и школа есть в деревне, три класса всего, но читать, писать всех учим. Пока лето, учитель в уезде, но в сентябре должен приехать.

– Понял вас. Мне нужно на место преступления и поговорить с отцом, и с теми, кто их знает. Можете предоставить мне кибитку до деревни?

Чернолесов подумал секунду.

– Моя телега должна вот-вот поехать в деревню за молоком. Степан, мой приказчик, будет править. Можете немного подождать и ехать с ним. Дорогу он знает, кого надо – тоже.

– Идеально, – Биттер уже был полон решимости, жажда действия вытесняла леденящий ужас.

Они вышли из кабинета в прохладный полумрак коридора. Биттер уже представлял себе дорогу, вопросы, которые он задаст… Но его планы спутал звонкий энергичный голос:

– Господин Биттер! Папа! Вы в деревню?

Анастасия стояла на лестнице, уже переодетая в простое, но добротное платье, её глаза горели азартом и любопытством.

– Да, Настенька, – подтвердил Чернолесов. – Господин Биттер едет по делу.

– И я поеду! – заявила она, сбегая вниз. – Я буду полезна! Я знаю всех в деревне, знаю, кто с кем в ссоре, кто кому должен, у кого какая собака кашу ела. Они вам, столичному, будут врать и бояться, а мне – нет. Я с ними с детства. К тому же, – она снизила голос до доверительного шёпота, обращаясь к Биттеру, – я прочла все романы о Шерлоке Холмсе! Я, между прочим, знаю про методы дедукции и как искать улики! Я могу быть вашими глазами и ушами там, где вы будете чужим.

Чернолесов усмехнулся:

– Дочка, не мешай нашему гостю. Это не детективная игра.

– Но, папа, это же важно! – в её голосе зазвучали настоящие нотки отчаяния. – Федька был хорошим мальчишкой. Я с ним в бабки12 играла, когда мы были младше. Я хочу помочь.

Биттер неожиданно для себя вмешался:

– Знаете, Аркадий Викторович, а в её словах есть резон. Помощь человека, которому доверяют местные, может быть неоценима. Локальные знания – то, чего мне точно не хватает. Если только Анастасия действительно не боится суровости предстоящих разговоров…

– Ни капли! – она вся вытянулась, стараясь выглядеть взрослой и серьёзной.

Чернолесов развёл руками в невольной улыбке.

– Что же, раз вы не против… Только, Настя, ты там не путайся под ногами и слушайся господина Биттера беспрекословно. Понятно?

– Обещаю! – она сияла.

Биттер удовлетворенно кивнул. Он получил неожиданного, но, возможно, ценного союзника. Это не могло не радовать. Но взгляд его всё равно был серьёзен. Биттер смотрел на горящие энтузиазмом глаза девушки, а видел застывший ужас в глазах невинного мертвого мальчика. Дорога в деревню обещала быть долгой и очень мрачной. Где-то там, среди серых изб и тёмного, молчаливого леса, скрывалось чудовище.

***

Телега была простой и рабочей, без всяких претензий на комфорт. Деревянная платформа на скрипящих осях, запряженная одной неторопливой, но крепкой лошадкой. Сзади, позванивая на ухабах, стояли пустые жестяные бидоны для молока, издававшие сладковато-кислый запах остатков. Биттер и Анастасия сидели на жёсткой доске, свесив ноги, и тряслись на каждой кочке. После кабинета Чернолесова эта простота казалась ещё более грубой и осязаемой.

Деревня Скологорье в очередной раз встретила их неласково, но и не враждебно – скорее, отстранённо-равнодушным молчанием. Она раскинулась меж двух холмов, вдоль грязной, разбитой телегами дороги, превратившейся после грозы в месиво из тёмной жижи и жухлой травы. Избы, тёмные, почерневшие от времени и непогод, с подслеповатыми окнами, жались друг к другу, словно пытаясь согреться. Между ними ютились покосившиеся плетни, поленницы дров, покрытые мокрым дёрном, и тощие собаки, лениво поднимавшие головы при виде телеги.

Воздух был свежим и влажным после грозы, пахло мокрой листвой, дымом из труб и прелью. День был тёплым, но от сырой земли и теней под домами тянуло промозглой прохладой. Мужики у сараев, чинившие телегу, проводили их недоверчивыми взглядами исподлобья. Бабы у колодца, набирающие воду, замолкли и отвернулись. Даже играющие у околицы дети, мальчишки с самодельными мячами из тряпья, на мгновение замерли, уставившись на незнакомца. Биттер заметил одну девочку лет восьми, сидевшую на завалинке в одиночестве. Она что-то шептала, качая тряпичную куклу. И её волосы были странного, совсем седого цвета, как у древней старухи, что резко контрастировало с её детским, сосредоточенным личиком.

– Ничего, – тихо прошептала Анастасия, словно угадав его мысли. – Они ко всем незнакомцам так. Привыкнут.

Степан остановил телегу на развилке.

– Мне, барышня, господин, сюда, к молочным дворам. А вам, поди, к Григорию-бондарю? Так вам прямёхонько, мимо колодца, а там налево, крайняя изба с мастерской. – Степан активно жестикулировал, указывая путь. – Ну, назад, значится. пешком вам придётся идти. Радостны дни ваши!

Они поблагодарили его в ответ и пошли дальше пешком. Грязь чавкала под сапогами Биттера. Анастасия шла знакомой дорогой, кивая редким прохожим, которые отвечали ей скупыми, но недобрыми поклонами. Мастерская бондаря располагалась в просторном, полутёмном сарае с зияющими щелями в стенах. Стоял густой, терпкий запах свежего дерева, смолы и пота. Внутри, в луче света, пробивавшемся сквозь дыру в кровле, работали трое. Пожилой могучий мужик с лицом, вырезанным из морёного дуба, – сам Григорий. Его руки, жилистые и мощные, с лёгкостью стягивали металлический обруч на почти готовой бочке. Рядом с ним суетился подросток, и через мгновение Биттер с лёгким удивлением понял, что это девчонка лет пятнадцати с ожесточённым, потным лицом, в рваной мужской рубахе. И в углу, на корточках, что-то зачищал рубанком ещё один работник – тщедушный, узкоплечий паренёк с бледным, невыразительным лицом и глазами-щёлочками, в которых ничего не читалось.

При появлении незваной парочки работа замерла. Звук рубанка прекратился. Все трое уставились на вошедших. Молчание стало плотным, недобрым.

– Здравствуй, дядя Гриша, радостны дни твои! – нарушила молчание Анастасия, и её голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. – Это господин Биттер из Петербурга. Он из уголовного сыска. Приехал помочь. Найти того, кто Федьку…

Имя мальчика, произнесённое вслух, видимо, сработало как спусковой крючок. Григорий медленно выпрямился. Его глаза, глубоко посаженные в орбитах, были красными от бессонницы и немыслимой усталости. Он молча кивнул, его взгляд скользнул по Биттеру оценивающе, без интереса.

Сыщик воспользовался паузой, чтобы окинуть взглядом мастерскую. Инструменты развешаны аккуратно. Стружки убраны в кучу. Ничего лишнего, никаких следов. Ничего, что могло бы намекнуть на бурю, что бушевала здесь в душе хозяина.

– Григорий, – начал Биттер, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально и твердо. – Примите мои соболезнования. Мне нужно задать вам несколько вопросов, чтобы разобраться в произошедшем.

– Здесь не место, – хрипло прорычал бондарь. Его взгляд скользнул по помощникам. – У меня изба рядом, там и поговорим.

Он коротко бросил работникам: «Продолжайте!» – и, не оглядываясь, пошёл из мастерской к избе.

Жилище бондаря было таким же, как и хозяин – крепким, простым, насквозь пропахшим луком, дымом и тоской.

– А где ваша жена? – поинтересовался Биттер.

– Умерла давно, – всё так же коротко и бесчувственно ответил Григорий. – Я один сына растил.

Они сели за грубый, некрашеный стол. Биттер положил перед собой блокнот.

– Расскажите, как вы нашли его. С самого начала. Не упускайте деталей.

Григорий уставился в стену, его пальцы сцепились в мощный, белый от напряжения кулак.

– Не пришёл к ночи домой. Места себе не находил. Я думал, что у друга заночевал или они рыбалить вместе пошли, с Сенькой. Утром рано пошёл искать. Сенька сказал, что они вечером у сараев играли, потом разошлись. Пошёл за мастерскую искать, почти до леса дошёл, а он… – голос его сорвался, стал сиплым. – Он там лежал, на спине. И смотрел… Смотрел на небо такими глазами… а вокруг… грязь была размешана, будто… будто кто-то танцевал.

– Вы ночью ничего не видели? Не слышали шума?

– Нет, спал как убитый.

– А запах? Учуяли, может, что необычное?

Григорий нахмурился, в его глазах мелькнуло что-то.

– Запах… Да вроде нет. Разве что… сладко как-то, приторно. Как от мёртвого цветка. Я списал на то, что показалось.

Биттер делал заметки: запах, сладкий, приторный.

– Скажите, Григорий, – его голос стал чуть тверже, – у вас были недруги? Кто-то, кто мог желать вам зла? Или… может, у самого Федьки были с кем-то стычки?

Бондарь мрачно покачал головой.

– Да кому мы нужны? Живём тихо. Федька – был золотой, тихий. Со всеми ладил.

– А ваши помощники? – Биттер мягко нажал. – Та девчонка… паренёк. Они у вас давно работают? Что это за люди?

Григорий посмотрел на него с внезапной звериной усталостью.

– Марийка – сирота, из соседней деревни. Руки золотые. Пару лет уже тут. Ванька… – он махнул рукой. – Ванька-тихоня. Из города, от бедности к нам пришёл, лет пять уже как тут. Оба как штыки. Ничего плохого не скажу.

Но Биттер поймал лёгкое, едва уловимое колебание, когда он говорил о Ваньке. Какую-то тень. Он сделал пометку: Ванька-тихоня, городской, пять лет в деревне.

– Вы осмотрели тело, – продолжил Биттер, – не показалось ли вам, что поза… или то, что было сделано с волосами… будто это… ритуал какой-то?

Воздух в горнице становился густым и вязким, словно пропитанным не только дымом и горем, но и невысказанным ужасом. Вопрос о ритуале повис в воздухе, как удар хлыста. Лицо Григория исказилось гримасой боли и страха.

– Р-ритуал? Я не знаю! – он почти крикнул, ударив кулаком по столу. – Я ничего не знаю! Говорят, нечисть… Водот. Кто их знает, как они там!

Он тяжело дышал, глядя на Биттера с внезапным подозрением.

– А вы к чему это клоните? Кто вы такой, чтобы спрашивать? Раз мы тут двумя перстами молимся, то сумасшедшие все? Детей своих на заклание ложим?

Анастасия тихо тронула Биттера за руку, предупреждая. Стена недоверия и горя была непреодолима. Здесь и сейчас он не получит больше ничего. Биттер закрыл блокнот.

– Я тот, кто хочет найти правду, – твёрдо сказал сыщик. – Из тех, кто ищет убийц. И убийцы часто пытаются прикрыть своё зверство выдумками о нечисти. Это мешает их найти. Спасибо, Григорий. Если вспомните что-то ещё, что угодно… сообщите мне через Анастасию или прямо в усадьбу приходите.

Этот довесок, холодный и логичный, словно облил бондаря ледяной водой. Животный страх в его глазах отступил, уступив место более привычной, утомительной боли. Он опустил голову, уставившись в стол.

– Не знаю я больше ничего. Уйдите.

Биттер и Анастасия вышли из избы. Воздух снова показался свежим и свободным после давящей атмосферы горя внутри. Биттер глубоко вздохнул. Он увидел не просто горе отца. Он увидел человека, напуганного до глубины души чем-то необъяснимым, и этот страх искал выход в паранойе.

– Ванька-тихоня, – проговорил он задумчиво, глядя на дверь мастерской. – Интересно… Городской паренёк уже пятый год живёт в глухой деревне и работает бондарем. Почему? Бондарное ремесло не самое простое, требующее силы и терпения. Сбежал от чего-то? Скрывается? Или же ищет что-то?

Анастасия пожала плечами.

– Он всегда был тихим и замкнутым, с самого своего появления здесь. Пришёл однажды, в церкви сначала харчевался, служкой был. Ни с кем не водился. Григорий его пожалел, взял к себе помощником.

Биттер опять погрузился в размышления. Тихие, незаметные, серые мыши – идеальные кандидаты в убийцы. Их не замечают, им не задают лишних вопросов. Их внутренний ураган бушует под маской безразличия. И эта мастерская, это место… идеальное укрытие от любопытных глаз. Надо узнать о нём больше. Незаметно.

– Жалко его всем, говоришь? Жалость – очень плохой советчик, – произнёс Биттер, всматриваясь в тень, мелькнувшую в глубине сарая. – И тишина часто скрывает самый страшный крик. Пойдём. Нам надо найти того самого Сеньку. И поговорить с другими. Кто-то что-то видел. Всегда кто-то что-то видит.

***

Сеньку, приятеля убитого Федьки, они нашли на завалинке у крайней на улице избы. Мальчишка лет двенадцати, щуплый, босоногий, в портках и поношенной рубахе, сосредоточенно строгал ножиком палку, превращая её в подобие сабли. Увидев Анастасию и незнакомца, он насторожился, как дикий зверёк.

– Сеня, радостны дни твои, это господин Биттер, – мягко начала Анастасия. – Он хочет найти того, кто Федьку обидел. Помоги нам.

Мальчик потупился, продолжая водить ножом по дереву.

– Я ничего не видел. Мы играли, потом я домой пошёл. А он… он остался.

– Он никуда не собирался? Никто его не звал? – спросил Биттер.

– Не-а. Говорил только, что… – Сенька замолчал, замялся.

– Что?

– Что Водот опять в деревне ходит. Отец Фаддей так говорил. Что злой дух колодцы любит. Дышит, говорит, тяжело, и пахнет от него сладко. Мы с этих речей смеялись, а Федька нет, он посмотреть на него хотел.

Биттер обменялся взглядом с Анастасией. Запах. Сладкий.

– А кто такой Водот, Сенька? Ты его боишься?

Мальчик пожал плечами, но по его спине пробежала судорога страха.

– Это который портит всё. Воду в колодцах, молоко у коров. Его только отец Фаддей может молитвой прогнать. Я не боюсь его. Не боялся раньше. Но все говорят, что это он Федьку убил.

«Деревенский фольклор, слившийся с реальным убийством, – с горечью подумал Биттер. – Они сами запугали себя до смерти, но откуда такое сходство с убийствами в Петербурге?»

– Сенька, а тебе кто-нибудь читает газеты? Новости из города? – спросил Биттер, пытаясь найти зацепку к внешнему миру.

– Учитель, когда приезжает, почитывает. А так – Степан, приказчик, от барина старые газеты привозит. Мужики их вслух читают на завалинке, ну мы и слушаем. А новости… от ямщика слышим, да если в уезд кто съездит.

Тут Сеньку окликнули из избы обедать. Он подскочил и, отстранённо помахав на прощание рукой, ничего больше не сказав, убежал внутрь хаты. Биттер не стал его никак задерживать.

В паре домов от Сенькиного он увидел её. Она сидела на скамейке у своей покосившейся избы, неподвижная, как древний идол. Старуха была худа до крайности, облачена в тёмный, выцветший сарафан и платок, из-под которого выбивались редкие седые пряди. Лицо её было изрезано морщинами так глубоко, что напоминало высохшую грушу, а глаза, маленькие и потухшие, словно видели что-то за гранью этого мира.

– Радостны дни твои, бабушка Агафья, – поздоровалась Анастасия, когда они к ней подошли. Старуха медленно посмотрела на них. Взгляд скользнул по Биттеру, и в зрачках долгожительницы мелькнуло что-то неприятное.

– Радостны дни твои, Настасья. Чужаков привела, барышня, – проскрипела она беззубым ртом. – Ишь, шляетесь, где смертью пахнет.

– Мы пытаемся понять, что случилось с Федькой, – вступил Биттер. – Что в деревне говорят?

Старуха хрипло рассмеялась, звук был похож на сухой треск сучьев.

– Говорят? Да что говорить-то. Случилось то, чему быть должно. Чёрному Богу угодно так было значит. Жертва должна быть. Невинная кровь – самая сладкая.

– Бабка! – возмутилась Анастасия, не сдержавшись. – Как ты можешь такое говорить?

– А что? Правда глаза колет? – старуха ухмыльнулась. – Скоро всё переменится, милочка. Скоро всё переменится. Не будет ни баринов, ни холопов. Все под одним солнцем равными станем. В тишине и покое.

Её слова, произнесённые тихим пророческим шёпотом, повисли в воздухе, наполняя его леденящей двусмысленностью. Это была не просто старческая блажь – это была убеждённость.

– Кто тебе такое сказал? Отец Фаддей? – резко спросил Биттер. Но старуха уже отвратила от них взгляд, уставившись в пустоту, и начала покачиваться, тихо напевая себе под нос какую-то бессвязную, жутковатую песенку. Разговор был окончен.

Ничего не добившись, они пошли к месту преступления. Воздух, который ещё недавно казался свежим, теперь был тяжёлым от невысказанных пророчеств и древнего, как эти холмы, страха. Биттер чувствовал, что расследует не просто убийство. Он пытается распутать клубок, сплетённый из суеверий, фанатичной веры и чего-то гораздо более старого и тёмного, что прячется в самом сердце Скологорья.

Место, где нашли тело Федьки, оказалось на задворках деревни, у края чахлого березняка, примыкавшего к покосившемуся сараю. Спустя две недели оно утратило жуткую свежесть преступления, но приобрело оттенок заброшенности и забытого ужаса. Земля рядом была утоптана десятками ног – любопытствующих односельчан, тех, кто знал мальчика. Крупные, засохшие комья грязи, перемешанные с осколками щепок и пожухлой травой, образовывали неровный, потрескавшийся ковёр. Несколько низких веток на ближайших берёзах были надломлены, словно кто-то тяжёлый на них опирался или их отбрасывал в порыве ярости. Вокруг места преступления, квадратом из колышков, была натянута крепкая верёвка, оберегающая возможные улики от любопытствующих.

Биттер медленно обошёл периметр, его взгляд скользил по земле, по коре деревьев, впитывая каждую деталь. Он искал то, что могли упустить: обронённую пуговицу, след от необычной обуви, клочок ткани, но находил лишь окурки-самокрутки, брошенные зеваками, и потускневшие от дождя следы сапог. Того сладкого, приторного запаха, о котором говорили, он не чувствовал. Его вытеснил запах влажной земли, гниения и грубой мужской работы – от сарая пахло дёгтем и старым деревом.

Биттер остановился на том месте, где, судя по фотографиям, лежало тело. Земля здесь была темнее. Сыщик присел на корточки, сняв перчатку, провёл пальцем по грунту. Ничего. Никаких следов, кроме грязи. Убийца был аккуратен. Или ему очень повезло.

«Итак, что мы имеем? – мысленно начал сводить всё известное воедино Биттер. – Мальчик. Убит с крайней жестокостью, явно ритуально. Место уединённое, но не скрытое. Значит, убийца либо знал, что его не потревожат, либо его не волновала возможность быть увиденным. Возможно, он был в состоянии такого экстаза или безумия, что игнорировал риск.

Круг подозреваемых. Первый – Ванька-тихоня. – Биттер мысленно вызвал его образ: бледное, невыразительное лицо, глаза-щёлочки, уходящий взгляд. – Городской, появился из ниоткуда. Живёт в деревне уже пять лет, но так и остался для всех чужаком. Идеальная на первый взгляд маска для убийцы. Мотив? Неясен. Возможно, религиозный фанатизм, прикрывающий садистские наклонности. Или наоборот, его работа с деревом, с обручами… она требует определённого склада ума – методичного, даже одержимого. Это могло трансформироваться в нечто ужасное.

Второй – отец Фаддей. – Его мощная фигура, гипнотический голос, глаза, горящие холодным фанатизмом, встали перед внутренним взором Биттера. – Он явно обладает непререкаемым авторитетом. Его учение о Чёрном Боге и Спящем мрачно и апокалиптично. Какое течение он представляет? Хлысты? Беспоповцы? Нет, тут что-то абсолютно новое. Своё. Что если для приближения «Царствия Божьего» нужны кровавые жертвы? Невинная кровь, как сказала та старуха. Он мог сделать это сам или приказать одному из своих фанатичных последователей. Его проповедь после убийства… она была триумфальной. Он заявил, что Водот отступил. А что если он отступил потому, что получил то, что хотел?

Третий – кто-то другой. Психически больной, скрывающийся в этих беспролазных лесах. Или… кто-то из «зацелованных солнцем», кто воспринял слова Отца Фаддея слишком буквально.»

– Что вы думаете? – тихо спросила Анастасия, нарушая размышления Биттера. Она смотрела на него со смесью страха и ожидания, словно ждала, что он вот-вот извлечёт ответ из воздуха.

Биттер посмотрел на неё. Её лицо было бледным, но решительным. Он не увидел в её глазах лукавства или утайки, только искреннее смятение и желание помочь.

– Я думаю, что Скологорье скрывает много тайн, – уклончиво ответил он. – И что убийца не призрак и не злой дух. Он плоть и кровь. И он где-то здесь.

В этот момент его накрыло. Сперва лёгкая дрожь в коленях, которую он списал на усталость, а потом – резкая, знакомая боль в бедре, там, где засели осколки, забытые воспоминания войны. Воздух внезапно стал густым и спёртым. Сердце забилось чаще, ударяя по рёбрам, как птица в клетке. В ушах зазвенело, и перед глазами поплыли пятна. Он увидел не березняк, а задымлённые развалины, не тёмную грязь на земле, а искажённое лицо друга…

– Яков Карлович, с вами всё в порядке? – голос Анастасии донёсся сквозь нарастающий гул, как сквозь толщу воды.

Он сглотнул комок в горле, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Руки задрожали.

«Не сейчас. Только не сейчас», – в панике подумал Биттер.

– Да… Всё хорошо. – Его собственный голос прозвучал глухо и далеко. – Просто… Нам нужно вернуться в усадьбу. Мне нужно поговорить с вашим отцом, узнать больше об истории этих мест, о традициях, обо всех, кто живёт в Скологорье и его окрестностях. Без этих знаний я.… я хожу впотьмах.

Он с трудом выпрямился, делая глубокий, прерывистый вдох. Паническая атака отступала, оставляя после себя разбитость и противную, ощущаемую слабость.

Биттер и Анастасия молча зашагали по тропинке, которая должна была вывести на дорогу, ведущую к усадьбе. Солнце понемногу клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Тропа была пустынна: только они двое да длинные вечерние тени.

– Я всё думаю о Федьке, – нарушила молчание Анастасия, – и о том, что сказала бабка Агафья. Про Чёрного Бога и жертву. Вы правда думаете, что за всем стоит человек, а не… оно?

– Самые страшные чудовища носят человеческий облик, Анастасия, – устало прошептал Биттер. – И они часто прикрываются верой, чтобы оправдать свою жестокость. Ваш отец Фаддей, например. Он сильная личность. Его слова имеют огромную власть над умами. Слишком огромную.

– Вы подозреваете его? – в её голосе прозвучал ужас.

– Я подозреваю всех, пока не доказано обратное: его, и Ваньку-тихоню, и любого, кто мог оказаться в ту ночь не в своей постели.

Биттер снова погрузился в размышления, пытаясь загнать остатки паники в дальний угол сознания силой логики. «Ванька, отец Фаддей – два полюса. Первый – тихий, незаметный работник, второй — харизматичный лидер секты. Их мотивы разнятся. У одного – возможно, внутренние черти, выплеснувшиеся наружу. У другого – холодный, расчётливый фанатизм, цель которого оправдывает любые средства. Но оба они – часть этого места, его порождения. И самый главный вопрос, на который совсем нет ответа: как происходящее здесь связано с событиями в Петербурге? Единственное, в чём нет сомнений, что оно точно связано.»

Биттер посмотрел на темнеющий лес, на первые зажигающиеся огоньки в далёкой усадьбе. Скологорье больше не казалось ему просто точкой на карте империи. Оно было живым организмом, тёмным и дышащим, хранящим в своих глубинах тайну, которую кто-то очень не хотел выпускать на свет. И Биттер чувствовал, что лишь прикоснулся к поверхности. Самое страшное было ещё впереди.