Читать книгу Зацелованные солнцем - - Страница 4

Старая почтовая кибитка, щедро покрытая пылью дальних дорог, отдалась на последней кочке и замерла, будто в нерешительности. Яков Карлович Биттер очнулся от тягучей дремоты, которую тут же пронзила знакомая, тупая боль в виске – отзвук старой раны, беспокоящей к непогоде или усталости.

Запахло иначе: не пылью и потом лошадей, а чем-то горьким, чистым и острым. Биттер откинул кожаную шторку. Воздух хлынул внутрь, и им можно было упиться, как холодным квасом после долгой жары. Он пах хвоей, разогретой за день смолой, мёдом диких трав и чем-то незнакомым, сладковато-прелым – дыханием увядающей тайги.

Август на Алтае был щедрым и печальным одновременно. Осины уже тронуты первым робким багрянцем, словно кто-то расточительно кинул на склон горсти золочёных монет. А над ними, давя всё своей немой, величавой тяжестью, стояли горы. Синие, лиловые, уходящие в марево вершин, они были похожи на застывшие волны иного, нечеловеческого мира.

– Скологорье-с, – кряхтя, проговорил ямщик, спрыгивая с ко́зел. Голос его был глух и безучастен. – Радостны дни ваши, барин, слезайте-с.

Фраза прозвучала странно торжественно и как-то заученно, будто оброненная невзначай, но от этого не менее искренне.

Биттер с усилием выбрался из кибитки, опираясь на трость. Нога уже привычно отозвалась тупым нытьём. Биттер вздохнул полной грудью и с непривычки закашлялся. Предгорный воздух режет лёгкие как турецкая сабля. Немного привыкнув дышать, Биттер поднял усталый взгляд на деревню. Избы, тёмные, смолёные, будто вросшие в склон, смотрели на него слепыми окнами. Горький древесный дым из труб стелился низко, лениво, растворяясь в прохладном воздухе. Слышался отдалённый звон церкви – звук был густой и звенящий. Но внезапно слух Биттера привлекли необычные звуки.

Справа, у края дороги, в пожухлой пыльной траве металась собака. Грязно-рыжая, с поджатым брюхом. Она крутилась на месте с иступленной яростью, пытаясь поймать свой же собственный хвост. Зубы её щёлкали в пустоте, слышался сдавленный хриплый лай, полный бессилия и одержимости. Она падала, вскакивала и снова начинала свой безумный хоровод.

Яков Карлович замер, чувствуя, как что-то холодное и скользкое сжимается у него под сердцем. Он неотрывно смотрел на это бесполезное, жалкое самоистязание. Собака не просто крутилась, она вгрызалась в собственный бок, яростно пытаясь дотянуться до хвоста, будто в нем сидел неведомый демон. Её движения были резкими, механическими, лишёнными всякого смысла, кроме одного – поймать неуловимое. Слюна летела клочьями из пасти, шерсть взъерошилась. Это было отвратительно и гипнотически страшно.

– Не обращайте-с внимания, барин, – беззвучно возник рядом ямщик, словно вырастая из земли. Его лицо было неподвижным, как вымоченная кожа. – Он у нас всегда так. Погоду так-с чует. Или… гостей незваных.

Биттер резко отвернулся, делая вид, что поправляет сбившуюся складку пиджака. Гостей незваных. Словно эхом эти слова отозвались в нём. Он чувствовал на себе спокойный, ничего не выражающий взгляд ямщика. Тот никуда не уходил, будто ожидая чего-то.

– Радостны дни ваши, барышни, – внезапно произнёс он кому-то в сторону, привычным жестом снимая фуражку.

В этот момент по дороге навстречу, словно видение из другой мирной жизни, шли три девушки. Они несли большие плетёные корзины, полные выстиранного, ещё влажного белья, от которого тянуло сладковатым запахом щёлока и свежести. Одеты они были в простые, но чистые холщовые рубахи и тёмные понёвы, повязанные цветными поясами. Головы покрыты скромными платочками. Они шли, слегка покачиваясь под тяжестью ноши, и тихо переговаривались между собой на своём певучем местном наречии.

– И твои радостны, Семён, – ответила одна из девиц ямщику, слегка кивнув ему головой.

– Говорила, солнце вчера садилось в багряных столбах, – доносилось до Биттера обрывками, – к добру ли…

– Всё к добру, коли с чистой душой, Анфиса, – ответила вторая, и её слова странным образом перекликались с фразой ямщика.

Девушки прошли совсем близко от Биттера, но ни одна не повернула головы в его сторону. Ни любопытства, ни удивления в их глазах не было. Словно столичного детектива они видели здесь каждый день. Лишь одна, самая юная, скосила на него быстрый, исподлобья взгляд – и в нём мелькнуло не любопытство, а быстрый, животный страх. Она тут же опустила глаза и ускорила шаг, догоняя подруг. Их фигуры скрылись за поворотом, оставив после себя лишь запах чистого белья и лёгкое ощущение нереальности происходящего. Биттер почувствовал себя призраком, невидимкой в этом странном, живущем своей жизнью месте.

Внезапно из-за поворота, где исчезли девушки, показался дормез1. Он был новым, вымытым и сильно контрастировал с окружающим пейзажем. Дормез двигался торжественным ходом, но, не доехав по разбитой дождями дороге с десяток метров до прибывших, скрипнул свежесмазанными ободами колес и остановился. Не дожидаясь помощи кучера, из него выпрыгнул человек. Высокий, худощавый, в безукоризненном иссиня-черном сюртуке, он лёгкой пружинистой походкой подошёл к Биттеру. Его вытянутое лицо с тонкими, аристократическими чертами освещала самая радостная, широкая улыбка.

– Яков Карлович! Какое счастье, что вы наконец-то здесь! – его голос, бархатистый и тёплый, звенел гостеприимством. – Аркадий Викторович Чернолесов. Прошу прощения, что заставил вас ждать, дела деревенские, знаете ли, никогда не кончаются. Радостны дни ваши, дорогой мой гость, радостны дни ваши в нашем скромном уголке!

Он протянул руку для рукопожатия, и его хватка оказалась твёрдой, но при этом дружеской. Ямщик, не дожидаясь распоряжения, поспешил перекладывать багаж Биттера в прибывший дормез, будто стараясь как можно быстрее разделаться с работой и покинуть деревню.

– Надеюсь, дорога не совсем измучила вас? – продолжал Чернолесов. Его глаза, тёмные и живые, смотрели на Биттера с неподдельным участием. – Виды у нас, конечно, великолепные, но эти ухабы… просто сущий кошмар для спины. Поедемте, поедемте скорее ко мне! Вы, должно быть, истощены. Марфа, экономка моя, уже накрыла чай, у нас тут мёд собственный, сливки от коровки – вы попробуете, ничего подобного в Петербурге нет!

Он легко взял Биттера под локоть, как старого приятеля, и, неспешно обходя лужи, повёл к своему дормезу, живо рассказывая о том, как недавний дождь едва не размыл мост через ручей.

– Лето дождливое выдаётся, просто ужас! Мы уж думали, придётся вам последнюю версту пешком идти, – смеялся он. – Но, как видите, обошлось. Слава тебе, Боже! Радостны дни твои!

Чернолесов произносил эту странную фразу легко и естественно, как обычное деревенское приветствие, словно все здесь именно так и говорили. Биттер, всё ещё ошеломлённый и дорогой, и собакой, и этим внезапным радушием, лишь кивал, пытаясь уловить ритм этой новой, незнакомой жизни.

– Очень любезно с вашей стороны, – наконец выдавил он. – Я.… Я благодарен за приглашение, за вашу столь своевременную реакцию. Надеюсь, это поможет следствию.

– Что вы, что вы! Это нам следует благодарить вас, Яков Карлович! – воскликнул Чернолесов, распахивая перед ним дверцу дормеза. – Наконец у нас здесь настоящий специалист, человек из столицы. Мы все очень на вас надеемся. Очень. Прошу, чувствуйте себя как дома. Мы все заждались вас в гости у нас, в Скологорье!

И на мгновение, всего на одно мгновение, прежде чем залезть в салон дормеза, Биттер снова взглянул на собаку. Она сидела теперь смирно, уткнувшись мордой в лапы, и смотрела ему вслед. И в её взгляде было что-то такое, отчего по спине снова пробежал холодок, несмотря на тёплое солнце августа и радушные слова Чернолесова.

***

Дормез местного помещика, безусловно, более удобный, чем почтовая кибитка, плавно покачивался на ухабах. Внутри он выглядел роскошно: мягкие бархатные сиденья, широкое спальное место, встроенный лакированный ящик для документов, даже был небольшой графин с коньяком и стопками в медных гнёздах. Аркадий Викторович, сидя напротив Биттера, смотрел в окно на проплывающие мимо угрюмые кедры.

– Я очень благодарен, что вы смогли так быстро приехать, Яков Карлович, – начал разговор Чернолесов, и его бархатистый голос приобрёл металлические нотки. – Дело, увы, не терпит отлагательства, и я обещаю быть с вами откровенен.

Биттер молча кивнул, всем существом чувствуя приближение того, ради чего он сюда ехал.

– Две недели назад, – Чернолесов повернулся к нему, и его лицо стало серьёзным, почти суровым, – здесь случилось страшное. Убили мальчика. Федьку, упаси Бог его душу, сына бондаря2. И четырнадцати годков ему не было.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

– Его нашёл водовоз на окраине деревни, у старой мельницы. Метод… метод убийства… – Чернолесов на мгновение зажмурился, будто от вспышки боли, – он совпадает с теми описаниями, что я читал в газете о вашем… о «Петербургском Пастухе».

В дормезе становилось душно. При этом Биттер почувствовал, как у него холодеют пальцы.

– Плетью? – тихо, почти беззвучно выдохнул он.

– Да, – твёрдо подтвердил Чернолесов. – Застёган до… до неузнаваемости. Но это ещё не всё. Это было бы просто зверством. Но там было нечто… ритуальное. Надругательственное.

Чернолесов сглотнул, и его адамово яблоко3 резко дёрнулось.

– Голова… Волосы на его голове были обильно смазаны… кровью, грязью, какими-то ветками. Всё это застыло, запеклось, спуталось в один сплошной струпный ком… – Чернолесов искал слова, его обычная речь спотыкалась. – Это было похоже… на какую-то ужасную корону. Или… или терновый венец. Я никогда не видел ничего подобного.

Биттер закрыл глаза. Перед ним вставали картины из Петербурга. Тот же почерк. Та же нечеловеческая жестокость, облечённая в символизм. Пастух был здесь.

– Что сказала вам местная полиция? Я не встречался в уезде с урядником, сразу к вам поехал. Они провели осмотр? – автоматически спросил он, всё ещё пытаясь совладать с подкатившей к горлу тошнотой. Чернолесов махнул рукой.

– Да был у нас этот урядник. Что-то там смотрел, кряхтел. А что они нам скажут? Уездные умы? Они только испортят всё, что можно испортить, напугают людей и уедут ни с чем. Лентяи и бестолочи. Нет. Я доверяю только вам, Яков Карлович. Я читал о вашем деле. Уверен, что если кто и может во всём разобраться и остановить убийцу, то это вы.

Биттер обдумывал услышанное. Ему сейчас совсем не льстило такое приятное отношение. Во всём нужно было разбираться с самого начала. Никакого фундамента для проведения расследования.

– Я понимаю, что это ужасно звучит, в своём письме я старался смягчить детали, – снова заговорил Чернолесов, и в его голосе вернулись участливые ноты. – Вы должны отдохнуть. Но как только вы будете готовы… у меня для вас кое-что есть. Когда мы обнаружили Федьку, я сделал множество фотографий. Приказал сделать. И места преступления, и тела. На фотокарточках всё сохранено в нетронутом виде. Я обеспечил изоляцию места, пока не стёрлись все следы. Всё это ждёт вашего профессионального взгляда. И я буду оказывать вам любое содействие, какое только потребуется. Любое.

Он посмотрел на Биттера с тем самым непоколебимым, почти фанатичным доверием, которое, видимо, и заставило того поехать за тысячи вёрст. В этом доверии были и надежда, и отчаяние, и что-то ещё, чего Биттер не мог распознать.

– Спасибо на добром слове, – произнёс сыщик, понимая, что нужно как-то поддержать этот непростой разговор. Далёкий путь его измотал, и сил сейчас допрашивать Чернолесова не было.

– Вот так начался новый двадцатый век! – неловко попытался разрядить разговор помещик. – Принёс на наши головы сумасшедшего. Надеюсь, скоро на виселице заболтается, ублюдок!

Биттер мягко улыбнулся и одобрительно кивнул головой. Чернолесов непринуждённо перевёл разговор в бытовое русло: заговорили о погоде, дорогах и дураках.

Дормез, миновав последние покосившиеся избы Скологорья, выбрался на широкую, укатанную гравием дорогу, убегавшую вглубь векового кедрача4. Сразу стало тише. Давящая мощь гор сменилась тенистой прохладой леса. Чернолесов и Биттер ехали молча, каждый в своих думах.

Минут через десять пути деревья расступились, открыв вид на усадьбу. Яков Карлович невольно выпрямился на сиденье. Это было не просто имение – это был форпост иной, столичной жизни, умело перенесённый в самое сердце алтайской глуши. Большой двухэтажный особняк из камня, выстроенный в строгом, но элегантном стиле неоклассицизма, гордо возвышался на ухоженном пригорке. Его белоснежные стены контрастировали с тёмной зеленью тополей, выстроившихся по периметру как почётный караул. Широкую лестницу, ведущую к парадному входу, охраняли две массивные мраморные колонны, увенчанные капителями. На втором этаже изящно изогнулся балкон с ажурной кованой решёткой, с которого открывался бы вид на всю долину – если бы не плотная стена деревьев.

Территория имения была безупречно облагорожена: ровно подстриженные газоны, аккуратные дорожки, посыпанные жёлтым песком, и даже клумбы с поздними, уже отцветающими, но всё же яркими астрами и космеями. Ни намёка на деревенскую запущенность. Всё дышало порядком, богатством и тотальным контролем над окружающим пространством. Казалось, что даже дикая природа Алтая осмеливалась приближаться сюда лишь на разрешённое расстояние.

Дормез плавно подкатил к крыльцу, гравий податливо захрустел под колёсами. Ещё до того, как кучер спрыгнул с ко́зел, массивная дубовая дверь особняка распахнулась. Из здания шеренгой вышли слуги и, как муравьи, методично выстроились на крыльце. Их было пятеро. Четверо мужчин в тёмных, идеально отутюженных ливреях с бледными, ничего не выражающими лицами. Между ними стояла пожилая женщина, та самая Марфа, в тёмном строгом платье и белоснежном кружевном переднике, со связкой ключей у пояса. Несмотря на имя, в чертах её лица узнавалась кровь местных алтайских племён. Бронзовая кожа, немного раскосые глаза, обрамлённые видавшими виды морщинами. Её руки были сложены на животе, поза выражала спокойное достоинство.

Чернолесов вышел из кареты первым и легко обернулся к Биттеру, сияя той же радушной улыбкой, будто и не было между ними никакого тяжёлого разговора.

– Ну вот и дом мой скромный, Яков Карлович, добро пожаловать! Радостны дни ваши под этой крышей!

Один из ливрейных слуг молча и ловко подскочил, чтобы помочь Биттеру сойти и подать трость. Движения его были выверенными, автоматическими. Марфа сделала неглубокий, почтительный поклон, и её твёрдый, ясный взгляд на мгновение встретился со взглядом Биттера.

– Радостны дни ваши, барин, – произнесла она мелодичным, низким голосом. – Комната для гостя готова. Вода для умывания уже подана. Если прикажете, я поручу нести чай и пироги.

– Благодарю, Марфа, – кивнул Чернолесов. – Яков Карлович, вы, конечно, измотаны дорогой. Марфа покажет вам ваши апартаменты. Я же распоряжусь насчёт вашего багажа и велю подать чай в библиотеку, когда вы будете готовы. Надеюсь, вы найдёте моё скромное жилище достойным вашего визита.

Чернолесов стоял на ступеньках своего идеального дома. За его спиной стояла верная прислуга, а вокруг них молчал древний, неподконтрольный никому лес. И в этой картине была странная, почти сюрреалистичная законченность. Чернолесов представлялся не просто хозяином усадьбы, он был полновластным распорядителем всего, что происходило в этой забытой Богом части уезда. И его гостеприимство, таким образом, ощущалось уже не просто как любезность, а как акт добровольного принятия этого правила.

Биттер почувствовал, как последние силы покидают его. Тяжесть пути, тревожные впечатления от деревни, ужасающий рассказ Чернолесова – всё это навалилось на него свинцовой пеленой. Мысли путались, а веки самопроизвольно норовили закрыться.

– Аркадий Викторович, – обратился он к хозяину, и собственный голос показался ему чужим и доносящимся издалека, – благодарю вас ещё раз за гостеприимство и доверие. Но должен признаться – я совершенно измотан. Думаю, что будет куда полезнее и продуктивнее, если я сейчас дам себе несколько часов на отдых. Прошу прощения, но все розыскные дела, просмотр фотографий… всё это придётся отложить до того, как я хоть немного приду в себя. Давайте я постараюсь поспать до вечера, а после ужина мы посмотрим, что вы зафиксировали на фотокарточки. Ну а уже завтра съездим в деревню на место преступления, осмотримся.

Чернолесов внимательно посмотрел на него, и в тёмных глазах помещика что-то мелькнуло – то ли понимание, то ли быстрая, молниеносная оценка.

– Конечно, Яков Карлович, конечно! – воскликнул он с неподдельной участливостью. – Прошу нас простить. С ходу накинулся я на вас! Отдыхайте сколько нужно. Марфа, проводи господина Биттера. Распорядись, чтобы его никто не беспокоил.

– Слушаюсь, барин, – кивнула экономка, – Пожалуйте, сударь, – обратилась она к Биттеру, указывая путь. Сыщик, благодарно кивнув на прощание Чернолесову, последовал за ней.

Они вошли в дом и стали подниматься по широкой дубовой лестнице. Шаги Биттера по отполированным ступеням были тяжёлыми и неуверенными. Он чувствовал себя не детективом, приехавшим распутывать сложное дело, а обессиленным путником, забредшим в очень странное, красивое и тихое место, где даже воздух казался насыщенным неведомыми смыслами.

Комната, куда его привели, оказалась просторной и светлой. Мебель из тёмного дерева, широкая кровать с высоким изголовьем, застланная белоснежным бельём, на столе – кувшин с водой и чашка, в углу – неказистый рукомойник с зеркалом. Марфа, пожелавшая ему доброго отдыха, удалилась, закрыв за собой дверь с тихим, но чётким щелчком.

Яков Карлович Биттер сбросил с себя пальто, пиджак, отстегнул револьвер от пояса и убрал его в гостевой сундук, прикрыв сверху сменным бельём. Затем сыщик с трудом снял с себя обувь и, почти не помня себя, рухнул на постель. Пахло свежевыстиранным полотном и сушёными травами. За окном чернели ветки тополей. Он ждал, что его тут же накроет сон, но мозг, перегруженный впечатлениями, продолжал лихорадочно работать. Перед глазами стояла то рыжая собака, бешено кружащаяся на месте, то спокойное, улыбающееся лицо Чернолесова, то девушки с корзинами, несущие своё бельё, то… терновый венец из крови и грязи на голове мальчика. «Радостны дни твои…» – эхом отзывалось в ушах.

Биттер проваливался в тяжёлую, беспокойную дремоту, когда ему почудилось, что где-то очень далеко, может быть, за стеной, а может быть, в самом его сознании раздался тихий, едва уловимый звук. Не то скрип половицы, не то вздох. А может, просто шум крови в собственных ушах. И тогда, на самой грани сна и яви, ему показалось, что он снова видит её. Ту самую собаку. Она сидела теперь прямо перед ним в темноте комнаты, перестав метаться. Собака сидела смирно и смотрела на него своими безумными глазами. И её взгляд был полон не ярости, а бесконечной нечеловеческой печали. И сквозь сон ему почудилось, что её тихий прерывистый вой сливается с шёпотом ветра за окном в одну фразу, которую он уже слышал сегодня много раз:

«Радостны… Радостны дни твои…»

И это звучало уже не как приветствие, а как древнее заклятие. Или приговор.

С этим ощущением леденящего, необъяснимого ужаса Яков Карлович Биттер наконец провалился в глубокий, но неспокойный сон, в котором ему снова снится плеть, оставляющая за собой на спине не кровоточащие раны, а причудливые, плетёные узоры, складывающиеся в знакомый, ужасающий символ.