Читать книгу Зацелованные солнцем - - Страница 7

Дорога к усадьбе показалась Биттеру бесконечно длинной. Они шли медленно, каждый шаг отзывался тупой болью в бедре, а в ушах всё ещё стоял навязчивый звон, словно после долгой песни колоколов. Его поражала эта внезапная слабость. Утром, после столь длительного сна, Биттер чувствовал себя почти здоровым, готовым к борьбе, а к вечеру Скологорье, словно упырь, вытянуло из него все соки, обнажив старые раны и страхи. Это место не просто хранило тайну – оно активно сопротивлялось её раскрытию, давя на психику, навевая кошмары наяву.

Анастасия, шедшая рядом, украдкой поглядывала на него с беспокойством.

– Вы выглядите ужасно, Яков Карлович. Вам нужно отдохнуть.

– Просто немного устал, – отмахнулся он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Спасибо вам за помощь сегодня. Вы были очень полезны.

У крыльца они остановились. Анастасия на мгновение замялась.

– Я пойду к себе. Если что… Если что, я всегда рядом. Радостны дни ваши! Доброго вечера вам.

– И тебе хорошего вечера, Анастасия.

Биттер медленно поднялся по лестнице в свою комнату. Дверь закрылась с тихим щелчком, и он остался наедине с давящей тишиной. Он подошел к умывальнику, плеснул ледяной воды из кувшина на лицо. Вода стекала по коже, но не могла смыть ощущение липкой слабости и тревоги. Биттер посмотрел на своё отражение в зеркале – осунувшееся лицо, тени под глазами, в которых читалась не просто усталость, а глубокая, выстраданная уязвимость.

«Кто? – билось в висках. – Кто?»

Он принялся расхаживать по комнате, пытаясь упорядочить хаос в мыслях при помощи силы логики.

«Ванька-тихоня? Мотив? Неясен, возможно, садизм, скрытый под маской тихони. Возможность? Есть – он был рядом, но ритуал… для такого нужна не просто жестокость, нужна вера или её убедительная симуляция.

Отец Фаддей? Мотив? Религиозный фанатизм, создание «сакральной» жертвы для усиления своей власти или для неких трансцендентных целей. Возможность? Абсолютная, его авторитет непререкаем, он мог заставить сделать это кого-то другого или совершить самому, его проповедь… слишком уж она была своевременной.

Кто-то третий? Кто-то, кого не видно. Кто-то, для кого это всё часть игры».

Его размышления прервал тихий стук в дверь.

– Господин следователь? – послышался голос Марфы. – Чайничать идёмте. Барин ждёт внизу.

«Чайничать» – простое уютное слово. Оно казалось таким чуждым всему, что происходит вокруг.

Спускаясь вниз, Биттер заставил себя принять собранный, нейтральный вид. В гостиной, у горящего камина, в глубоком кресле сидел Аркадий Викторович. Рядом на низком столике был расставлен скромный, но изящный чайный сервиз.

– Садитесь, Яков Карлович, – приветствовал его Чернолесов. – Выглядите, будто встретили призрака. Марфа! Налей гостю чаю, покрепче.

Марфа подала Биттеру фарфоровую чашку. Напиток в ней был не привычного золотисто-янтарного цвета, а тёмным, почти чёрным, с густым, терпким и дымным ароматом, в котором угадывались ноты диких трав, хвои и чего-то цветочного, почти медового.

– Это наш алтайский чай, – пояснил Чернолесов, видя интерес Биттера. – Не то что индийские или цейлонские сборы. То тьфу! Пыль с дорог! Вот, пробуйте, Яков Карлович, дорогой. Наш чай собирают в предгорьях, сушат особым образом, иногда добавляют иван-чай, таволгу, душицу, саган-дайлю. Получается напиток крепкий, бодрящий… в нём дух нашей земли!

Биттер сделал глоток. Вкус был интенсивным, смолистым, с длительным, слегка горьковатым, послевкусием. Он действительно будто вбирал в себя запах тайги, горных ветров и лугов.

– Ну, как продвигается расследование? – непринуждённо спросил Чернолесов, отпивая из своей чашки. – Напали на какой-нибудь след? Наши деревенские головомойки много интересного рассказали?

Вопрос был задан легко, но Биттер почувствовал под ним стальной интерес. Он выбрал нейтральный ответ.

– Люди неохотно идут на контакт. Много суеверий, много страха. Всё списывают на нечистые силы. Работа затруднена. Пока я составил лишь общее представление.

Он видел, что ответ не удовлетворил помещика. В глазах Чернолесова мелькнуло лёгкое разочарование, но он тут же сгладил его улыбкой.

– Понимаю. Места тут глухие, люди тёмные. Им проще верить в лешего, чем в человеческую подлость. Но вы не отчаивайтесь.

Помолчав, Биттер решил перейти к главному.

– Аркадий Викторович, чтобы понять настоящее, мне необходимо знать прошлое. Расскажите мне о Скологорье. Всё, что вы знаете: его истории, легенды, традиции. Почему здесь такое… специфическое верование? Откуда взялся отец Фаддей со своим учением?

Чернолесов отставил чашку, сложил руки на животе и уставился на огонь в камине. Его лицо стало серьёзным, собранным.

– Вы хотите доклада? По привычной вам в сыске форме? – спросил он, и в его голосе зазвучал лектор. – Что же, это обширная тема, но я постараюсь быть кратким.

– Не сдерживайте себя, – попросил Биттер.

– Хорошо, как вам угодно, – вкрадчиво ответил Чернолесов. – Усаживайтесь поудобнее.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Биттер откинулся в кресле, готовый слушать, предчувствуя, что сейчас прозвучит нечто важное, что сможет пролить свет на жуткое убийство и на ту тьму, что пустила корни в этой земле.

***

– Чтобы понять здешнюю землю, господин Биттер, надо копнуть глубоко. Очень глубоко. Во времена, когда по Руси уже гуляла ордынская сабля, здесь в предгорьях Саяно-Алтая, ещё теплилась искра свободы. Местные знатные роды – сильные, гордые – совсем не спешили кланяться в пояс чужакам с востока. Хан Тулуй, из Чингисханова рода, посланный усмирить эти земли, встретил яростное, отчаянное сопротивление. И, по легендам, именно здесь, на этих холмах, нашёл свой конец. Не от руки знатного витязя, а от стрелы простого охотника, что слился с тайгой, став её гневом и местью.

И тогда пришла она – Соркуктани-хатун, его вдова. Железная женщина с сердцем из льда. Её месть была страшна. Она хотела не просто победить – она хотела стереть память, выжечь саму душу этих мест. Туда, где вы сегодня были, Яков Карлович, туда, где сегодня стоит Скологорье, она пригнала тысячи пленных. Со всех окрестных алтайских племён, «лесных народов», как их называли сами монголы. В основном женщин и детей. И на глазах у их сородичей, на специально возведённых плахах, началась великая резня. Реки крови текли по оврагам, земли насквозь пропитались ею, и даже травы после того не росли долгие годы. Выжившая знать в итоге едва смогла откупиться – серебром, скотом, хлебом, собственными дочерями. Но плата была слишком высока. На века установилось здесь иго, тихое и беспросветное. Деревни нищих да серебряные рудники, где люди гибли как мухи, добывая для чужаков тот самый металл, что спас их предков.

– А название? – спросил Биттер.

– Оно пришло позже, через столетия, с Российской империей. Когда началось активное заселение, то месту понадобилось название. «Скологорье» – от выживших племён сколотов, что, по мнению учёных мужей, обитали здесь, и от гор, что нас окружают. Звучит куда благозвучнее, чем «Кровавый Лог» или «Урочище Стонов», не правда ли?

Чернолесов усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Затем он продолжил.

– Мой род появился здесь уже после бури восемьсот двенадцатого года. Прадед мой, Карп Чернолесов, казак, герой, прошедший всю Европу до самого Парижа. Вернулся на Кубань со славой, орденами, но… изменённым. Не по годам молчаливым, угрюмым. Что он там увидел, в побеждённой столице мира? Каких призраков привёз с собой? Не знаю. Но он внезапно продал, всё что имел, и двинулся с семьёй сюда, на край света, как будто его что-то позвало в такую трудную дорогу.

И здесь произошло настоящее чудо. Все здешние рудники считались давно истощёнными. Но мой прадед, будто ведомый незримой рукой, нашёл новые богатейшие жилы, Богом данные ему, неизвестно как пропущенные всеми геологами. Именно на этом серебре и выросло наше состояние, именно Карп Чернолесов построил первую церковь в этих краях. Ту самую, на месте которой сейчас проповедует отец Фаддей. И именно мой авантюрный прадед… – Чернолесов сделал многозначительную паузу, – именно он положил начало тем верованиям, что вы, вероятно, находите столь странными.

– Он основал культ Чёрного Бога и Спящего? – уточнил Биттер.

– Он дал им имена и форму, – поправил Чернолесов. – А корни их, уверен, уходят в ту самую тьму, что пришла с Соркуктани, а может, и глубже – в верования тех самых сколотов. Их потомки тогда здесь жили и были первыми работниками у прадеда. Сам Карп говорил, что война открыла ему глаза на истинную природу мира. Что Бог Света – лишь одна из сторон. Есть и другая: тёмная, глубинная, низменная. Та, что спит под землёй, в толще породы, и что именно она хранит истинное знание и истинную силу. Серебро, которое он нашёл, было для него не просто металлом – это была кровь Спящего, его дар, его знак, а наша задача – хранить этот дар и ждать его пробуждения.

– Но вы же образованный человек, Аркадий Викторович! – не удержался Биттер. – Вы же учились в университете, как вы можете…

– … верить в такое? – закончил за него Чернолесов с мягкой улыбкой.

– Дорогой мой Яков Карлович, образование не отменяет веру – оно лишь помогает её систематизировать. Мы не дикари. Мы даём детям образование, почитаем науку, но есть вещи, лежащие за гранью. Вы спрашивали об отце Фаддее? Он здешний, можно сказать, из местных. Много странствовал, был в значимых святых местах, закончил духовную семинарию, даже считался весьма подающим надежды священником, но быстро понял, что его истинное призвание – не толковать каноны, а служить здесь, у истока. Он не основатель, он – хранитель, проводник. И не пугайтесь внешних форм. Да, наши символы могут показаться… мрачноватыми, но ценности мы исповедуем те же: общину, семью, верность, жертвенность. Мы просто ищем умиротворения и истины не на небесах, а в самой земле под ногами, в её тишине и мудрости.

Чернолесов умолк, давая словам проникнуть в сознание Биттера. Рассказ был гладким, практически академическим, подготовленным, но в его глубине чувствовалась тревожная недосказанность. Слишком уж удобно легли кровавые легенды прошлого в мистические откровения прадеда Чернолесова. Слишком уж цепко держалась вера в нечто подземное и спящее.

– Благодарю вас, Аркадий Викторович, – тихо сказал Биттер, поднимаясь со своего места. – Это всё было весьма увлекательно. Позвольте мне переварить услышанное.

– Конечно, Яков Карлович, разумеется. Радостны дни ваши. Приятных снов. Надеюсь, история нашего края не слишком возбудила ваше воображение.

«Возбудила, ещё как!»

Биттер поднялся в свою комнату с тяжёлой головой. Образы кровавых ордынских казней, сумасшедшего казака, нашедшего серебро по наитию, и тёмного, спящего в земле бога смешались в нём в тревожный коктейль.

Биттер повалился на кровать, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости, а в висках стучит навязчивый ритм услышанных историй. Он погасил ночную лампу, и комнату поглотила густая, бархатистая тьма, нарушаемая лишь слабым отсветом луны в окне. Сознание его тонуло в вязком болоте полусна, где образы кровавых казней и спящих божеств смешивались в причудливый, тревожный калейдоскоп.

И тогда он увидел её снова – рыжую собаку. Она была на краю бездонного чёрного оврага, но теперь её движения были ещё более исступлённо-яростными. Собака не просто бежала за хвостом – она рвала его зубами, издавая приглушённые, хриплые взвизги, больше похожие на человеческие рыдания. Шерсть на её боку была взъерошена и слиплась от тёмной, будто мазутной, жидкости. Круги, которые она описывала, стали ещё более безумными, она вращалась как волчок на краю пропасти, и казалось, вот-вот сорвётся вниз, увлекая за собой этот сюрреалистичный мир. Её глаза, дикие и остекленевшие, метались, не видя ничего, кроме собственного хвоста – этого проклятого, ускользающего смысла её существования.

И там, по другую сторону оврага, встала другая фигура – высокая, прямая, как копьё: Соркуктани-хатун. Одеяние её было тёмным, тяжёлым, из струящегося шёлка, расшитым сложными золотыми узорами – стилизованными волками и солнцами с лучами-кинжалами. На голове её был высокий остроконечный головной убор – богтог13, украшенный нефритом и золотыми подвесками, отбрасывающими на её лицо зловещие, двигающиеся тени. Лицо её не было старым – оно было словно высечено из жёлтой слоновой кости, прекрасное и безжалостное, с глазами-щёлочками, в которых не было ни капли тепла или милосердия, лишь холодная, неумолимая ярость и горечь утраты.

Вдова монгольского хана не двигалась – она наблюдала. Её взгляд скользил по обезумевшей собаке с видом хозяина, наблюдающего за битвой своих псов. А потом её глаза – тёмные, бездонные – медленно повернулись к Биттеру и уставились прямо на него. Он почувствовал этот взгляд как физическое прикосновение – ледяное, проникающее внутрь, в самую душу, выворачивающее её наизнанку. Она видела его страх, его растерянность, его боль в ноге, его незащищённость. И в её взгляде не было ни интереса, ни ненависти – лишь безразличное, всевидящее изучение, словно она оценивала очередную возможную жертву для своих кровавых плах.

Ужас, чистый и первобытный, сковал Биттера. Он попытался закричать, отшатнуться, проснуться, но не смог. Его тело стало свинцовым, тяжёлым, пригвождённым к постели; дыхание перехватило. Он мог только лежать и смотреть, как безумная собака рвёт себя на части на краю тьмы, а через овраг на него смотрит воплощение мести – прекрасное и чудовищное. Это был сонный паралич во всей его ужасающей полноте: сознание ясное, а тело мёртвое, пойманное в ловушку собственного разума.

Он был заложником этой земли. Её боль, её смерть, её древнее, ни на миг не прекращавшееся проклятие проникало в него через сны, через рассказы, через сам воздух. И он с мучительной ясностью понял, что смерть мальчишки Федьки не была случайностью. Она была лишь новым витком, новым звеном в длинной, кровавой цепи, что тянулась из глубины веков, из времён Соркуктани и, возможно, ещё глубже. Боль здесь не случайна. Она – часть самой почвы.