Читать книгу Конвейер - - Страница 1

Смена закончилась ровно, как по линейке: ровно в положенное время люди потянулись к проходной, отмечали пропуска молчаливым тычком в турникет, в сером коридоре сдавали выцветшие халаты, пахнущие озоном и металлом, и на улице, не сговариваясь, расходились в разные стороны – каждый в свой короткий вечер, в свой квадрат спального района. В Алексине так и жили: город-спутник, город-тень, режимный, замкнутый в самом себе. После работы люди не задерживались на улице без нужды. Не из страха – из привычки, въевшейся в подкорку, как соль в асфальт. Привычка здесь была второй охраной, не менее надёжной, чем первая.

Ведущий инженер Климов шёл домой пешком, хотя мог бы вызвать такси по служебному талону. Он всегда ходил пешком, потому что только эти двадцать минут пути позволяли по-настоящему «выключить» день. В НИИ «Прометей» день не выключался сам – он лип к голове цифрами, графиками, разговорами “на полтона ниже” официального, и Климов уносил это домой как пыль на куртке, как запах в волосах. Дома он обычно молчал, механически ел то, что приготовила жена, и отвечал на вопросы коротко, будто экономил слова на завтра. «Устал?» – «Устал». «Как там?» – «Нормально». В этом «нормально» умещалось всё, что нельзя было произносить вслух: неуверенность в расчётах, шёпот коллег о новом “усилении режима”, чувство, что стены в кабинете с каждым днем становятся чуть ближе.

В тот вечер жена, Наталья, ждала его с ужином и заранее включённым телевизором – не чтобы смотреть, а чтобы в квартире было живое, пусть и фальшивое, шевеление звука. Тишина в их доме последнее время стала густой, вязкой, её можно было почти потрогать. Климов это чувствовал кожей, но не комментировал: мужчинам в таких городах редко разрешают себе признаться, что им страшно или неловко. Страх не вписывался в пропускной режим, в графу «годен», в сухой язык отчётов.

Он пришёл чуть позже обычного. Не на часы позже – всего на полчаса. Казалось бы, пустяк, но Наталья заметила сразу: не по часам, а по тому, как скрипнула дверь, как он чуть дольше обычного тер ботинки о решётку.

– Что случилось? – спросила она, не отрываясь от нарезки хлеба, но всё внимание сконцентрировав на звуках из прихожей.

– Ничего, – ответил Климов, и его голос прозвучал плоским, как стёклышко. Он снял обувь с привычной, почти ритуальной аккуратностью, поставил ровно. – Вызвали на объектовую. Мелочь. Быстро.

Слово «быстро» он произнёс с каким-то внутренним нажимом, будто этим словом можно было отменить не только вопрос, но и сам факт опоздания. Наталья хотела возразить, спросить “зачем”, “почему в субботу?”, “а завтра ведь выходной?”, но, обернувшись, увидела на его лице то выражение – отрешённое, с каменной маской усталости поверх, – после которого вопросы не задают. Не грубость – запрет. Чужой, служебный запрет, который человек приносит домой и кладёт на полку рядом с ключами, словно опасный предмет.

Климов прошёл на кухню, вымыл руки долго, тщательно, с особым вниманием к ногтям и сгибам пальцев, как будто смывал не городскую грязь, а некий контакт, след. Потом открыл шкафчик, достал стакан – не тот, цветной, а простой гранёный – и налил воды из-под крана. Пил медленно, маленькими глотками, глядя в окно на тёмный квадрат двора. Жена смотрела и думала: он как будто пытается не дышать полной грудью. Или не думать о чём-то конкретном, растворяя мысль в воде.

– Там… опять проверка? – осторожно спросила она, отодвигая тарелку с супом.

– Угу, – сказал Климов, не оборачиваясь. – Ничего особенного. Не волнуйся.

Фраза «не волнуйся» была обычной, домашней, заезженной, но в этот вечер прозвучала не по‑домашнему: слишком ровно, отрепетированно правильно. Как будто её произнесли не для жены, а для протокола, чтобы закрыть тему раз и навсегда.

После ужина он сел на диван, не снимая домашней толстовки, и уставился в экран телевизора. На экране было что-то шумное, юмористическое, смех за кадром звучал натужно и громко. Но он не следил за сюжетом. Его взгляд был пустым и направленным внутрь. Он слушал не передачу – он слушал лестничную клетку, тишину за стеной, редкие шаги на верхнем этаже. Слушал так, как слушают в чужой квартире, затаив дыхание. Наталья заметила это по напряжённой линии его плеч и почувствовала знакомое раздражение, смешанное с тревогой: когда взрослый мужчина сидит и “прислушивается” к миру за дверью, в доме становится тесно всем, воздух словно вытягивается.

– Ты чего? – спросила она уже резче, нарочито громко, чтобы вывести его из этого оцепенения, вернуть в реальность кухни и немытой посуды.

Климов вздрогнул, будто от толчка, и медленно перевёл на неё взгляд, с трудом фокусируясь.

– Ничего, – повторил он заклинание. – Просто… голова. Устал.

Он поднялся, движения его были слегка замедленными, и пошёл в ванную. Наталья услышала, как он закрыл дверь не мягким щелчком, а с явным усилием, как открыл кран. Вода пошла слишком сильной, шумной струёй – обычно он, бережливый, так не делал. Потом шум воды стих, и наступила пауза. Неестественно длинная для обычного “помыть руки” или “умыться”. Пауза, в которой было что-то плотное и нехорошее.

– Игорь? – позвала она, отложив тряпку. Отчества она не использовала, только в моменты крайней серьёзности.

Ответа не было.

Она подошла к двери ванной и постучала костяшками пальцев. Сначала легко, вежливо, потом сильнее.

– Игорь, открой. Что там?

Тишина в ответ была гуще любой темноты.

Она повернула ручку – дверь была заперта изнутри, на маленький замок-кнопку. И в этот момент из-за двери донёсся тихий, мягкий стук, как будто упало свёрнутое полотенце или пластиковый флакон с шампунем. Не громкий, но чёткий. Наталья почувствовала, как холод, тонкой иглой, поднимается от копчика по позвоночнику: если в закрытом городе что-то происходит за закрытой дверью, официальная версия всегда клонится к «сам виноват». Так было проще. Так было безопаснее для всех, кроме одного.

– Открой сейчас же! – крикнула она уже голосом, в котором задрожала паника.

И снова – ничего. Ни звука, ни шороха.

Она метнулась к телефону на кухонной тумбе, дрожащими, непослушными пальцами набрала «112». Голос диспетчера, женский, был спокойным, даже усталым – как у человека, который слышит чужие беды каждый день и уже не удивляется ничему.

– Служба спасения, что случилось?

– Муж… муж в ванной. Не отвечает. Дверь закрыта. Я… я слышала, как что-то упало.

– Он дышит? Вы слышите дыхание?

– Я не знаю! Я не вижу его! – голос её сорвался.

– Спокойно. Слышите звук воды?

Наталья прислушалась, затаив собственное дыхание. Из-за двери не доносилось ни единого звука. Ни капли, ни шипения крана.

– Нет. Тишина.

– Попробуйте дозваться. Сильно постучите. Можете сломать дверь?

Жена оглянулась на кухню, взгляд скользнул по ножам в подставке, по тяжёлому табурету. В голове мелькнуло, автоматически: “сломать дверь” – это уже скандал, это уже шум, это уже вопросы соседей, которые услышат. И тут же, накрывая первую, пришла другая мысль – страшнее и чётче: “если поднимем шум – придут”. Кто придёт? Скорая? Полиция? Или кто-то другой, те самые люди в штатском, которые умеют говорить «быстро» и смотрят так, что хочется отвести глаза?

– Я… я попробую, – выдавила она.

Она ударила плечом в место near замка. Старая, но крепкая дверь даже не дрогнула. Ударила ещё раз, изо всех сил – бесполезно, только боль резко прошла по ключице. Тогда схватила табурет и, отчаянно размахнувшись, ударила деревянными ножками по ручке и замку. Раз, другой… На третьем ударе что-то внутри щёлкнуло, негромко, как будто механизм сдался без особого сопротивления, и дверь распахнулась, ударившись о ограничитель.

Климов лежал на полу у ванны, на плитке в мелкий синий узор. Он лежал на боку, голова чуть набок, щекой прижата к холодному кафелю, одна рука под ней, другая вытянута вдоль тела. Поза была слишком ровной, неестественно аккуратной, словно его уложили, а не он упал. На краю ванны висело полотенце, сложенное аккуратно пополам, не сваленное. Зубная щётка стояла в стакане ровно, как солдат на посту. Мыльница была на своём месте. Никакого хаоса, никакой видимой паники или борьбы. Только человек, который не должен лежать вот так тихо на полу собственной ванной.

– Господи… Игорь… – выдохнула Наталья и рухнула на колени рядом, судорожно хватая его за плечо, тряся. – Игорь, слышишь?! Климов!

Кожа под пальцами была ещё тёплой. Значит, недавно. Ещё недавно он был здесь, живой. Она прижала ухо к его груди, отодвинув толстовку. Сердце… то ли билось, то ли нет – в висках стучало так громко, что ей казалось, будто она слышит собственный страх, а не тишину в его грудной клетке.

Диспетчер в телефоне говорила что-то про непрямой массаж сердца, про то, чтобы положить его на спину, про скорую, которую уже направили, снова спрашивала адрес. Наталья слушала и почти не понимала: слова снаружи, из мира правил и инструкций, не ложились на то, что происходило внутри этой квартиры, внутри этой лопнувшей реальности.

И тогда её взгляд упал на белую раковину. Рядом с краном лежала маленькая пластиковая крышечка – прозрачная, круглая, с тонким ободком. Как от одноразовой ампулы или насадки на шприц. Не их. У них в ванной не было ничего подобного. Она машинально потянулась взять её, но пальцы не слушались, скользили по гладкому пластику, и крышечка упала обратно в раковину с тихим, звенящим стуком.

Скорая приехала быстро, по меркам города, но не так быстро, как хотелось бы в эти растянутые минуты ожидания. Фельдшер, мужчина лет пятидесяти с усталым, обветренным лицом, войдя в квартиру, мельком, профессиональным взглядом окинул обстановку: стол, телевизор, лицо жены – и только потом перевёл глаза на тело. Он работал молча, чётко, как работают люди, видавшие своё: без лишних вопросов, без эмоций. Второй, помоложе, держал сумку и оглядывался на входную дверь, на коридор, будто оценивал, кто ещё может зайти следом или стоит ли ждать кого-то.

– Когда последний раз говорил, был в сознании? – спросил фельдшер, не поднимая головы.

– Минут десять назад… он… он сказал “не волнуйся” и пошёл в ванную… – жена запнулась, и от этого произнесённого вслух “не волнуйся” в горле встал ком.

Фельдшер кивнул, не уточняя, что именно значило это “не волнуйся”, и продолжил делать своё. Потом отступил на шаг, вытер лоб тыльной стороной ладони и произнёс тихо, почти для себя, но так, что она услышала:

– Похоже на внезапную остановку. На фоне стресса, переутомления. Такое, к сожалению, бывает.

«Такое бывает» в Алексине было самой удобной, всеобъемлющей формулой. Под неё уходило всё необъяснимое: травмы на производстве, ночные вызовы в отдел кадров, странные разговоры, обрывающиеся на полуслове, чужие люди на лестничной клетке, которые курят и смотрят в твоё окно.

Через двадцать минут, когда тело уже увезли, а Наталья всё ещё сидела на кухне в оцепенении, в квартире появились двое мужчин: один в форме районного участкового, другой – в аккуратном гражданском костюме, слишком новом для этих мест. Оба говорили тихо, вежливо, почти сочувственно, но их сочувствие было сдержанным, отстранённым, как будто они уже заранее, до начала разговора, знали правильный итог и все необходимые подписи.

– Вы только не волнуйтесь, – сказал тот, что в гражданском, и Наталья вздрогнула, услышав эту роковую, третью за вечер фразу. – Мы всё оформим максимально быстро и без лишней волокиты. Вам нужно будет кое-что подписать для протокола.

Он произнёс «подписать» мягко, обволакивающе, будто подпись – это не формальность, а лекарство, успокоительное. Жена машинально кивнула, потому что в этот момент она была готова согласиться на любой порядок, на любой вариант, лишь бы кто-то взял на себя тяжесть происходящего, взял ответственность. Их вежливая уверенность снова сделала своё дело – как делала его всегда: на проходной, в кабинете начальства, на той самой “объектовой”.

А потом, когда они уже собрались уходить, гражданский вежливо попросил её показать, где именно она нашла мужа. И когда Наталья, ведя их к ванной, приоткрыла дверь, её взгляд скользнул по её внутренней стороне. И она увидела.

Маленькую наклейку. Почти под самой верхней петлёй. Не яркую, блеклую, серо-голубую. Бабочку. С простыми, детскими контурами.

Она моргнула, решив, что это галлюцинация, слёзы, нервное потрясение. Но нет. Бабочка была настоящей. Криво приклеенной, одним уголком отходя от дерева, будто наклеивали в спешке, не глядя. И от этого её затрясло изнутри сильнее, чем от вида тела на кафеле, сильнее, чем от тишины в груди: потому что это означало – в их квартиру заходили. Не они, скорые или эти двое. Другие. Их квартиру отметили. Как документ грифом. Как объект – условным знаком.

Наталья села за кухонный стол, глядя на чашку с недопитым чаем Климова, на его остывшую ложку, и впервые в своей жизни, жизни дочери, жены, жительницы благоустроенного города, подумала с кристальной, леденящей ясностью: “Я не знаю, кому теперь можно открыть дверь. И можно ли её вообще когда-нибудь открывать”.