Читать книгу Конвейер - - Страница 5

Дом начальника участка, в отличие от хрущёвки Климовых, стоял отдельно – как будто сам город стеснялся его прятать среди остальных. Двухэтажный коттедж с евроремонтом, высоким, свежепокрашенным забором и аккуратно выстроенной вдоль дорожки плиткой смотрелся здесь почти вызывающе. На фоне серых панелек и перекошенных подъездных дверей он был как чужеродный элемент, вставленный в чужой паз силой.

– У кого‑то в городе тоже «несчастные случаи», – сухо заметила Даша, глядя на ухоженный газон с пластиковыми фигурками сов. – Только с деньгами всё в порядке.

– Это не просто дом, – ответила Игнатова. – Это демонстрация. «Если будете делать, как надо, будете жить так же».

Лосев нервно поправил ворот куртки.

– Живёт тут Корнеев, – сказал он, не глядя на дом. – Начальник участка, где работал Климов. Вам его официально представят как «надёжного, проверенного, ценного специалиста». Не удивляйтесь.

К калитке вела идеальная дорожка, ни соринки. Казанцев поймал себя на том, что невольно замедляет шаг: слишком уж заметно было любое движение. В этом дворе нельзя было просто пройти. Здесь либо приходили с визитом, либо не приходили вовсе.

Открыл им не сам Корнеев, а его жена – ухоженная, светловолосая, в домашнем, но дорогом трикотаже. Она улыбнулась тем самым «правильным» выражением лица, когда уголки губ приподнимаются, а глаза остаются спокойными.

– Здравствуйте, – сказала она. – Вы от Лосева, да? Он предупреждал. Проходите, пожалуйста.

Снова это «просили» и «предупреждали». Система здесь всегда шла на шаг впереди.

Внутри пахло кофе и свежей выпечкой. Стены – светлые, мебель – ровно подобранная, ничего лишнего на виду. Гостиная выглядела как картинка из журнала: диван, телевизор, полка с книгами и аккуратно расставленными сувенирами. Лишенное хаоса пространство, в котором не находилось места случайности.

– Муж на работе, – предупредила жена Корнеева, едва они присели. – Его могут надолго задержать. Но сказали, что вы можете задавать вопросы и мне. Чем смогу – помогу.

«Сказали» и «можете». Казалось, даже её готовность отвечать была кем‑то заранее отформатирована.

– Спасибо, – кивнул Казанцев. – Мы понимаем, что отвлекаем. Но нам важно восстановить последние дни Климова. Ваш муж упоминал о нём? Может быть, жаловался, хвалил, вспоминал какие‑то разговоры?

Женщина слегка нахмурилась, будто примеряя, какие слова сейчас безопасны.

– Он говорил, что Климов – человек педантичный, – произнесла она наконец. – Ответственный. Немногословный. Таких начальство ценит. Своё дело знал. Конфликтов, насколько я понимаю, не было.

«Насколько я понимаю» – удобная фраза. Позволяет не врать и при этом не говорить правду.

– За неделю до смерти у Климова был какой‑то особенный вызов? Ночная смена, внеплановое задание? – мягко уточнила Даша.

– У нас у всех сейчас внеплановые задания, – пожала плечами женщина. – Оборона. Сроки. Но да, муж говорил, что они там переработки ставят. Климов тоже оставался, кажется. Ночью. Но у них режим. Он детали домой не приносит.

Игнатова слегка наклонилась вперёд:

– Ваш муж после этих ночных дежурств менялся? Становился более раздражительным? Уставшим? Или, наоборот, как будто оживлялся?

Жена Корнеева замялась. В её глазах мелькнуло раздражение – не на вопрос, а на необходимость заглядывать внутрь собственной жизни.

– Как все, – ответила она коротко. – Приходил уставший. Снимал ботинки в прихожей, шёл сразу в душ. Говорил: «Не волнуйся, сейчас быстро и спать». – Она спохватилась, как будто поняла, что повторила знакомую фразу, и добавила поспешно: – Ну, так все говорят. Обычное.

Казанцев заметил, как у Даши чуть дёрнулся уголок губ. Ещё одно «обычное».

– С Климовым ваш муж общался не только по работе? – спросил Казанцев. – Случалось, чтобы он приходил сюда, домой? Или вы бывали у них?

– Нет, – ответ прозвучал слишком быстро. – У нас не принято. Работа – отдельно, дом – отдельно. Муж иногда приносит какие‑то бумаги, чертежи смотрит, но это… – она махнула рукой, – вы же понимаете. Я даже не лезу.

«Не лезу» здесь было не просто бытовым удобством. Это было правилом выживания.

Из соседней комнаты послышался шум – тихие шаги и какой‑то шорох. Жена Корнеева вздрогнула, обернулась:

– Дочка, иди поздоровайся.

В комнату вышла девочка лет двенадцати, высокая, слишком серьёзная для своего возраста. Она посмотрела на взрослых с прямым, внимательным взглядом, в котором не было детского любопытства. Скорее – приученная оценка.

– Это папины коллеги, – представила её мать. – Им надо задать пару вопросов.

Девочка кивнула и, не дожидаясь приглашения, села на край кресла. Казанцев отметил, как она держится: спина ровная, руки на коленях, движения минимальны. Ребёнок, привыкший к режиму не хуже взрослых.

– Как тебя зовут? – спросила Игнатова мягко.

– Лера, – ответила та.

– Лера, ты когда‑нибудь видела у папы в гостях дядю Климова? – спросил Казанцев. – Или, может, слышала, как папа с кем‑то ругался по телефону? С сильно поднятым голосом.

Девочка чуть нахмурилась, но не испугалась.

– Папа не ругается, – сказала она. – Он говорит тихо. Даже когда злится. Он только один раз очень громко говорил. Но не по телефону. Ко мне.

– Почему? – осторожно спросила Игнатова.

Лера перевела взгляд на мать. Та напряглась, но промолчала. Девочка вздохнула:

– Я нарисовала бабочку на двери. Ручкой. Маленькую. А папа сказал, что так нельзя. Что это… – она пыталась вспомнить слово, – отметка. Что за такие штуки «люди потом мучаются». И заставил меня всё стереть. А потом сам протирал очень долго. Чем‑то вонючим.

В комнате стало тихо. Даже тиканье часов как будто замедлилось.

– Когда это было? – тихо спросила Даша.

– Давно, – Лера пожала плечами. – Может, месяц назад. Я точно не помню. Я тогда ещё не знала, что бабочки… – она запнулась, – что это что‑то плохое.

Жена Корнеева резко поднялась.

– Лера, ступай к себе, пожалуйста, – её голос стал резким, но не громким. – Вещи разбери. Я же просила.

Девочка послушно встала. Но перед тем, как выйти, бросила быстрый взгляд на Казанцева. В этом взгляде читалось: она поняла, что сказала что‑то важное. И уже пожалела.

Когда дверь за ней закрылась, в комнате повисло неловкое молчание. Жена Корнеева попыталась улыбнуться:

– Дети. Фантазии. Она… иногда придумывает.

– Дети редко придумывают запахи, – спокойно сказала Игнатова. – Особенно «вонючее». Они или помнят, или нет.

Женщина напряглась всем телом, как струна.

– Вы сюда приехали смерти расследовать или смотреть, как мы живём? – в её голосе прорезалась сталь.

– И то, и другое, – честно ответил Казанцев. – Потому что одно с другим связано. Ваш муж – ключевая фигура на участке, где работал Климов. И мы не можем не задавать вопросы. Даже неудобные.

Жена стиснула губы.

– Муж честно работает на государство, – выговорила она. – Всю жизнь. Он верен присяге. Я никому не позволю делать из него…

– Мы пока ни из кого ничего не делаем, – перебила её Даша. – Мы собираем факты. Факт в том, что Климова в ночь перед смертью вызвали «быстро» на объектовую. Факт в том, что после этого он мыл руки до скрипа. Факт в том, что на вашей двери девочка рисовала бабочку, а ваш муж говорил, что это «отметка». – Она посмотрела женщине прямо в глаза. – Это важные факты. Хотите вы того или нет.

Лицо жены Корнеева на миг стало совсем жёстким. Потом она опустилась на стул, будто из неё вынули какой‑то внутренний штырь.

– Я не знаю, что он там делает, – тихо сказала она. – И знать не хочу. Чем меньше знаешь… – она не договорила.

– Тем легче жить? – подсказала Игнатова.

– Тем меньше можешь быть виноватой, – выдохнула та. – Он всегда говорил: «Не лезь. Так безопаснее». А я… я привыкла слушаться.

Казанцев медленно поднялся.

– Передайте мужу, – сказал он, – что мы с ним всё равно увидимся. На объекте. Вопрос только – в каком статусе. Как со свидетелем. Как с потерпевшим. Или как с тем, кто «ничего не видел».

Он уже шёл к выходу, когда взгляд его зацепился за одну деталь. У двери, на внутренней стороне, возле глазка, где в обычных квартирах лепят смешные наклейки или записки, была еле заметная, чуть светлее основного цвета, полоска клея. Узкое, аккуратное пятно, будто здесь когда‑то что‑то держалось – и его сняли.

– У вас здесь что‑то висело? – спросил он, показав на пятно.

Жена Корнеева вздрогнула.

– Сын… – она запуталась в словах, будто сама себе противоречила. – То есть, Лера… раньше… – Она махнула рукой. – Наклейка там была. Просто наклейка. Детская. Папа снял. Сказал – не по уставу.

«Не по уставу».

На улице воздух показался неожиданно резким. Они шли к машине молча, пока Лосев не спросил, не выдержав:

– Ну?

– Он в схеме, – коротко ответила Даша. – В какой именно – пока не ясно. Но бабочки в этом городе просто так никто не клеит. И особенно – не срывает в панике.

Игнатова добавила:

– Жена знает меньше, чем думает. Но больше, чем хочет признавать. Это типичная адаптация к закрытой системе. Она будет защищать мужа до последнего, даже если поймёт, что он замешан. И не из любви. Из страха остаться без опоры.

Казанцев смотрел на дом Корнеева. Белые шторы. Ровные окна. Вежливый фасад.

– Дом, в котором всё «правильно», – сказал он. – Слишком правильный для города, где люди умирают «случайно».

Вдалеке, за домами, виднелась вышка НИИ. С этой точки она выглядела не страшной – просто частью пейзажа. Как будто всегда была там и всегда будет.

И от этого становилось только холоднее.