Читать книгу Конвейер - - Страница 4

Дом инженера Климова стоял в типичном для Алексина «спальнике» – пятиэтажная хрущёвка, серая, но ухоженная, с плотно закрытыми подъездными дверями и чисто подметённым асфальтом. Казанцев отметил про себя: здесь даже мусорные баки стояли ровно, будто по линеечке. Беспорядок был нежелателен в любой форме.

Наталья Клинова открыла им не сразу. Сначала в глазке потемнело, выдержалась долгая пауза – будто там, за дверью, не просто смотрели, а сверяли с неким внутренним списком. Цепочка лязгнула, щёлкнул замок.

Женщина на пороге выглядела старше своих лет. Не возрастной изморозью, а каким-то внутренним усыханием, будто часть её сгорела в один вечер, оставив только пепельный каркас. В её глазах не было слёз – только острая, звериная настороженность.

– Мы вас уже ждали, – сказала она тихо, пропуская их в квартиру. Фраза прозвучала не как гостеприимство, а как констатация неизбежного.

Квартира пахла воском, старой пылью и чем-то сладковато-тяжёлым – успокоительным, настоянным в воздухе. Всё было чисто, прибрано до стерильности. На комоде в прихожей стояла фотография Климова – серьёзное лицо человека, привыкшего к точности. Свеча перед ней не горела.

– Спасибо, что приняли нас, Наталья… можно по имени? – начал Казанцев, снимая обувь.

– Можно, – она кивнула к комнате. – Проходите. Там… он почти не жил, в этой комнате. Только спал. Иногда.

Гостиная была маленькой, захламлённой не вещами, а молчанием. Игнатова села в кресло у стены, приняв позу минимального вторжения. Даша осталась стоять у окна, изучая подоконник, раму, фактуру обоев – её взгляд сканировал пространство на предмет несоответствий.

– Наталья, мы понимаем, как это тяжело, – начал Казанцев, садясь на краешек дивана. – Но ваши наблюдения могут быть критически важны. Вы сказали, муж пришёл позже, был не в себе. Можете подробнее? Не что он говорил, а как.

Женщина обхватила локти руками, будто внезапно замёрзла.

– Он был… не испуганным. Это не то слово. Он был освобождённым. Как будто с него сняли груз, но не дали взамен ничего. Отвечал коротко. Смотрел сквозь. И руки… – она замялась.

– Руки? – мягко подсказала Игнатова.

– Мыл их. В ванной. Долго. Так, будто хотел стереть с кожи не грязь, а… ощущение. Я слышала, как скребёт ногтями. А потом вода долго бежала.

Даша встрепенулась:

– Наталья, а вы после… убирали в ванной? Мыли что-то?

– Нет, – женщина покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то вроде суеверного страха. – Не трогала. Только… скорую впускала. И тех, кто потом приходил.

– «Тех»? – мгновенно перехватил нить Казанцев.

– Двое. После скорой. В гражданском. Вежливые. Говорили «оформим быстро, не волнуйтесь». Просили подписать бумаги. – Она замолчала, губы её задрожали. – Я… я подписала. Я ничего не понимала тогда.

Игнатова обменялась с Казанцевым быстрым взглядом. Оформим быстро. Не волнуйтесь. Фраза-паразит. Фраза-ключ.

– Они что-то трогали, забирали? – спросил Казанцев.

– Вроде нет. Осмотрели ванную. Спросили, не пахло ли чем-то химическим. Я сказала – нет. Хотя… когда дверь взломала, на секунду показалось – запах. Сладковатый. Как от мази согревающей. Но быстро выветрился.

Казанцев кивнул Даше. Та незаметно двинулась в сторону коридора, ведущего к ванной.

– Наталья, вы упомянули наклейку. Бабочку. Она ещё на двери?

Женщина побледнела ещё больше.

– Нет. На следующий день её не было. Я думала, мне померещилось. Но нет… – она встала, подошла к шкафу в прихожей, открыла ящик с инструментами. Среди отвёрток и изоленты лежал маленький, смятый комочек – полуоторванная бумажная наклейка с блеклым рисунком крыла. – Я её отодрала. Выбросить побоялась.

Даша взяла наклейку пинцетом, поместила в прозрачный пакет-сейф. Бабочка. Символ «Кокона». Но здесь – кривая, дешёвая, детская. Как будто намёк, оставленный с издевкой. Или как знак, который должен был увидеть кто-то другой.

Из ванной донёсся приглушённый звук – Даша открыла аптечку. Через минуту она вернулась, держа в руке тот самый прозрачный колпачок от ампулы.

– Нашли, – коротко сказала она. – На внутренней полочке, за коробкой с пластырями. Не их. Резьба нестандартная. Похоже на насадку для микроинъектора. И… смотрите.

Она протянула Казанцеву свой телефон с включенной ультрафиолетовой лампой. На снимке – чистая на вид раковина. Но в УФ-свете на её эмали, особенно вокруг слива, проступали слабые, размазанные флуоресцирующие пятна. Бледно-голубые.

– Возможные следы органики или некоторых химикатов, – тихо пояснила Даша. – Нужен анализ. Но если это было на коже… он смывал именно это.

– Что они ему сделали? – вырвалось у Натальи. В её голосе впервые прорвалась живая, неонкологическая боль. – Он же просто работал! Он ничего плохого не делал!

– Возможно, он что-то увидел, – сказала Игнатова, всё ещё оставаясь в кресле. Её голос был спокоен, почти монотонен, и от этого слова обретали особый вес. – Или понял. Не обязательно на объекте. Может, по дороге. Может, в разговоре. Что-то, что сделало его угрозой для… системы. Такой, какая она здесь есть.

В квартире повисло тяжёлое молчание. Казанцев смотрел на фотографию Климова. Инженер. Технолог. Человек, привыкший к порядку. Его убили не грубо. К нему пришли «вежливые» люди и сделали что-то, после чего его сердце просто… остановилось. Аккуратно. Как несчастный случай.

Внезапно в подъезде раздались шаги. Не один, а два человека. Твёрдые, размеренные. Они остановились прямо за дверью. Ни звонка, ни стука.

Все замерли. Наталья вжалась в спинку стула, глаза широко раскрылись. Даша инстинктивно сунула пакет с наклейкой и колпачком в сумку. Казанцев медленно поднялся.

За дверью послышался тихий, вежливый мужской голос:

– Наталья Сергеевна? Это управление социального обеспечения. Открывайте, пожалуйста. Нужно согласовать документы по пособию.

Голос был правильным, без угрозы. Именно таким, каким говорят официальные лица. Именно таким, каким, должно быть, говорили те двое после.

Игнатова подняла палец к губам, глядя на Наталью. Её взгляд говорил: Вы не обязаны.

– Я… я не могу, – сдавленно выдавила Наталья. – У меня… гости.

За дверью наступила пауза. Слишком долгая.

– Понято, – наконец ответил тот же голос, всё так же вежливо. – Зайдём позже. Всего доброго.

Шаги затихли, удаляясь по лестнице. Но в их ритме не было ни разочарования, ни спешки. Была уверенность. Уверенность людей, которые знают, что вернутся. Или что их дело уже сделано.

Казанцев подошёл к окну, чуть отодвинул занавеску. Во двор выходили двое мужчин в тёмных пальто. Один что-то говорил в телефон, другой записывал в блокнот. Они не выглядели как соцработники. Они выглядели как оценщики.

– Вам нельзя здесь оставаться, – тихо, но чётко сказал Казанцев, оборачиваясь к Наталье. – Собирайте необходимые вещи. Сейчас. Вы поедете с нами.

– Но… куда? – в её голосе была паника. – Они везде. Они знают…

– Они знают правила этого места, – перебила Игнатова, наконец поднимаясь. Её лицо было жёстким. – Но сейчас в игру вступили другие правила. Собирайтесь.

Пока Наталья металась по квартире, хватая документы и фотографии, Казанцев вышел на лестничную площадку. Пусто. Но в воздухе витал запах – тот самый, сладковатый, как мазь. Он исходил из щели под дверью соседней квартирии. Дверь была закрыта. На глазке – темно.

Они рядом. Они всегда рядом.

Через десять минут они вывели Наталью через чёрный ход, ведущий в подвал, а оттуда – в дальний двор, где их ждала машина с затемнёнными стёклами, присланная Лосевым. Женщина молча села на заднее сиденье, сжав в руках потёртую бархатную шкатулку с фотографиями. Она смотрела в окно на удаляющийся дом, свой дом, в котором уже не было безопасности. Только ловушка из памяти и чужих следов.

Когда машина тронулась, Казанцев взглянул на Игнатову:

– Ваша оценка?

Психиатр выдохнула, глядя на проносящиеся за окном одинаковые фасады.

– Они не просто убивают. Они чистят. Инженер Климов был помехой. Биологическим сбоем в отлаженном механизме. Его устранили аккуратно, с применением, скорее всего, нервно-паралитического агента местного действия, вызвавшего остановку сердца. Бабочка – это не подпись маньяка. Это… штамп. Отметка о проведённой работе для своих. А те двое у двери… – она замолчала.

– Что?

– Это была не проверка. Это была инвентаризация. Они пришли убедиться, что вдова ничего не знает. И что мы ничего не нашли. Они увидели нашу машину. Они знают, что мы были здесь.

Казанцев посмотрел на пакет в руках Даши, где лежали жалкие улики: смятая наклейка, пластиковый колпачок, флуоресцирующие следы на фотографии. Крохи. Но из крох складывается картина.

– Они боятся не нас, – сказал он вдруг. – Они боятся поспешности. Скорее всего, с Климовым поступили не по плану. Что-то пошло не так, и им пришлось действовать быстрее, чем обычно. Отсюда и мелкие ошибки: недосмотренная наклейка, потерянный колпачок. Они начали нервничать.

Машина выехала за КПП. Шлагбаум снова поднялся медленно, провожая их безразличным взглядом охранника. Алексин остался позади – опрятный, тихий, смертоносный муравейник.

Но Казанцев знал: они увезли из него не просто вдову. Они увезли искру. Маленький, тлеющий уголёк правды, который мог раздуть пожар, способный спалить всю их безупречную, вежливую систему до основания.

И теперь «они» это тоже знали. Охота только начиналась. Но теперь охотник и жертва поменялись местами. По крайней мере, ему хотелось в это верить.