Читать книгу Конвейер - - Страница 2

Коридор, ведущий к судебно-медицинскому моргу, был выложен кафелем цвета выбеленной кости. Он был слишком чистым, слишком ровным, слишком безликим – специально спроектированным, чтобы взгляд не цеплялся ни за что, а мысль, лишённая опоры, скользила в пустоту. Пол гасил шаги, флуоресцентные лампы гудели на частоте, вызывающей смутную тошноту. Василий Казанцев шёл без видимой спешки, но внутри у него всё двигалось с лихорадочной скоростью. Пятнадцать мешков. Пятнадцать тел. И город, который с утра возмущался из-за перекрытой ради них улицы, а к вечеру уже снизил голос до щемящего, испуганного шёпота.

У двери с табличкой «Экспертная. Служебное помещение» он замер на мгновение – не из суеверия, а по профессиональному ритуалу: сделать вдох, оставить мир снаружи. Здесь действовали другие законы.

Воздух внутри был другим: стерильно-холодным, с металлическим привкусом озона и сладковатым, едва уловимым фоном, который никогда не озвучивали, но всегда узнавали. За стеклянной перегородкой дежурки мелькнула тень в синем халате, и дверь открылась почти мгновенно – как в месте, где все уже знают, зачем ты пришёл, и бессмысленно делать вид, что это просто рядовой визит.

– Казанцев? – спросил мужчина в хирургической маске и очках. Голос был ровным, без интонации. Не вопрос, а сверка данных. – Проходите. Я Серебряков, старший патологоанатом.

Серебряков был из породы тех, кто давно перестал пытаться «смягчать» реальность. Его движения были экономны, точны, дистанция, которую он держал, была не высокомерием, а необходимым буфером между миром живых и его работой. Казанцев молча кивнул, показал удостоверение – жест ритуальный, как крестное знамение, – и его взгляд упал на другого человека в комнате. Тот стоял у стола с разложенными в идеальном порядке доказательственными пакетами и лотками. Мужчина в тёмно-сером кашемировом свитере, без халата, с блокнотом Moleskine в тонких, длинных пальцах.

– Это Мельников, – представил Серебряков, слегка кивнув в его сторону. – Наш ведущий эксперт-криминалист по материальным следам и упаковке. Прикомандирован из центрального аппарата СК. Специально.

Мельников поднял голову. Его взгляд был не оценивающим, а сканирующим, будто он видел не человека, а совокупность возможных следов: ворсинки на ткани, микрочастицы на подошвах. Он кивнул один раз, коротко и чётко – не как приветствие, а как подтверждение факта своего присутствия в протоколе.

Осмотр. Факты и тени

Серебряков провёл Казанцева в основной зал. Здесь свет был безжалостным и всеобъемлющим, он не давал теням спрятаться, выворачивал всё наружу. Пятнадцать чёрных полиэтиленовых мешков для трупов лежали на мобильных стеллажах в идеальных параллельных рядах. Системность этого зрелища была страшнее хаоса. Хаос можно списать на эмоцию, на аффект. Порядок же говорил о методичности, о холодном, выверенном процессе.

Серебряков не тратил время на предисловия. Он начал с сухого языка фактов, своего родного диалеккта.

– Все жертвы – женщины. Возрастной разброс от двадцати пяти до, ориентировочно, сорока пяти. Но тип – повторяется. И вот важная деталь, – он сделал паузу, подбирая точное слово. – Физический тип: в большинстве своём, они не худые. Не в клиническом смысле, но… плотного, пикнического сложения. Сбитые. Тяжёлые. Перенести такую ношу в одиночку, особенно на расстояние, через технические люки или рельеф, – крайне неудобно. Это означает одно из трёх: у него есть помощник, специальное приспособление (тележка, носилки), или он мастерски использует существующую инфраструктуру – лифты, пандусы, транспортеры, – где вес становится не проблемой, а просто параметром.

Казанцев перевёл взгляд с безмолвных мешков на руки патологоанатома. У того были длинные, удивительно тонкие пальцы пианиста или хирурга. Сейчас они спокойно лежали на краю стола, но в их неподвижности читалась уверенность человека, который уже собрал пазл в уме и теперь лишь указывает на ключевые фрагменты.

– Травмы? Следы насилия? – спросил Казанцев.

– Явных, грубых признаков борьбы – минимум, – ответил Серебряков. – Это не означает, что её не было. Это означает, что её могло и не быть. И это, понимаете, тревожнее всего. Когда жертва не оказывает сопротивления не потому, что не хочет, а потому, что не может. Физиологически не может.

Он позволил тишине впитать смысл сказанного, а затем продолжил, обращаясь уже к Мельникову:

– Есть косвенные, но красноречивые признаки возможного медикаментозного воздействия. Быстродействующее седативное, миорелаксант. Пока это лишь гипотеза, основанная на отсутствии ожидаемых микрогематом в зонах возможного захвата, неестественной расслабленности мышечных групп. Токсикология в работе. Но если это так… – Он снова посмотрел на Казанцева. – …то это меняет профиль. Это не импульсивный душитель в подворотне. Это технолог.

Находка. Пыль из раковины

Мельников, словно дождавшись своей очереди, бесшумно подошёл к микроскопу, рядом с которым лежали несколько запаянных пакетов-сейфов с мелкими вещественными доказательствами. Он вскрыл один стерильным скальпелем и вытряхнул содержимое на лист чистейшей фильтровальной бумаги.

– Обратите внимание, – его голос был тихим, но отчётливым, как шелест страницы. – Это собрано со складок внутренней поверхности мешков, из углов, из швов одежды жертв.

На белоснежной поверхности рассыпалось нечто, напоминающее бледно-бежевую пыль, местами собранную в микроскопические крошки. Не земля, не песок, не строительная пыль.

– Предварительный анализ под микроскопом, – продолжил Мельников, – показывает слоистую, известковую структуру. Очень напоминает перемолотую до состояния мелкой фракции яичную скорлупу. Или… скорлупу моллюсков.

– Скорлупу? – переспросил Казанцев, чувствуя, как в привычную мрачную логику убийства вклинивается абсурдная, тревожная деталь.

– Точнее, карбонат кальция в специфической форме. Его часто используют как минеральную подкормку в террариумистике. Для улиток, например. Чтобы те укрепляли свои раковины, – пояснил Мельников, его лицо оставалось непроницаемым. – Хобби. Домашние террариумы, фермы для экзотических видов. Можно купить готовую смесь, а можно молоть скорлупу самостоятельно. Здесь помол очень тонкий, почти пудра. Пока не гарантия, но… вектор.

Серебряков, наблюдавший за реакцией Казанцева, кивнул.

– И эта деталь странно резонирует с общей… средой дела. Коллектор, труба, сырость, темнота. Улитки – существа влаголюбивые. Как и бабочки, кстати, не живут в сухости. Это может быть случайным бытовым следом, но, – он сделал многозначительную паузу, – именно бытовые, личные, интимные следы чаще всего и ловят тех, кто считает себя чистым технологом, вышедшим из-под контроля обыденности.

Появление Алисы

Дверь в зал открылась без стука. На пороге появилась женщина. Она не входила – возникала, словно из другого измерения. На ней было длинное пальто цвета тёмного шоколада, наброшенное на плечи, а не надетое. Она держала полы, чтобы они не касались ничего вокруг, и в этом жесте была не брезгливость, а абсолютная концентрация на границе своего пространства. Ей было около сорока, черты лица – чёткие, почти строгие, без намёка на косметику. Усталость в её глазах была не физической, а той, что накапливается от постоянного созерцания бездн человеческой психики. И при этом – абсолютная, стальная собранность.

– Алиса Игнатова, – представилась она. Голос был низким, ровным, без социальных мелодий. – Врач-психиатр, криминальный профилировщик. Меня попросили присоединиться к консилиуму.

Серебряков, кажется, был единственным, кого её появление не удивило.

– В самый раз, Алиса Викторовна. Мы как раз подошли к точке, где биологические факты начинают проситься стать чертами психологического портрета.

Игнатова приблизилась не к столам с телами, а к столу с уликами. Её внимание привлекли не сами мешки, а их расположение, одинаковость упаковки, повторяющийся способ складывания и перевязки. Она изучала не ужас, а почерк.

– Серийность здесь, – заговорила она, медленно обводя взглядом ряды, – проявляется не в количестве, а в дисциплине. Это не вспышки голода. Это ритуал. Он отбирает определённый физический тип, потому что это часть технологии. Одинаковый «материал» ведёт себя предсказуемо. Один сценарий похищения, один метод контроля, один набор решений для возможных проблем. И если гипотеза о седативных препаратах верна, – она посмотрела на Серебрякова, – то для него критически важен не аффект преодоления, а абсолютный, беспроблемный контроль. Драма ему не нужна. Нужен чистый процесс.

Казанцев, слушая её, почувствовал, как разрозненные факты начинают притягиваться друг к другу.

– Место исчезновения, связующее звено – пригородная электричка, – сказал он. – Все жертвы ею пользовались в день исчезновения.

На лице Игнатовой не появилось улыбки, но уголки глаз чуть смягчились – признак профессионального интереса.

– Транспортные узлы – идеальный охотничий заповедник для такого типа, – отозвалась она. – Постоянный, анонимный поток. Фоновый шум, заглушающий крик. Главное – социальная аура невмешательства и множество служебных, технических, не предназначенных для пассажиров зон. Человек в униформе или просто с уверенным видом человека «при делах» получает в таких местах карт-бланш. Он может быть железнодорожником. А может лишь искусно играть эту роль. В любом случае, он тяготеет к пространствам, где его право находиться и что-то делать не подвергается сомнению.

Серебряков, будто ставя точку в общем выводе, добавил:

– Если использовались быстродействующие препараты, значит, контакт был предельно коротким. Не уговоры, не долгое преследование. Нечто вроде… профессиональной манипуляции. То, что превращает субъекта в объект за считанные секунды.

Взгляд Игнатовой задержался на бледной пыли на фильтровальной бумаге.

– Улитки… – произнесла она задумчиво. – Это очень важно. Хобби, особенно такое специфическое, часто выдаёт внутренний мир человека ярче, чем его работа. Работа – это маска, социальная функция. А хобби – это приватная территория души. И если его работа связана с железной дорогой, с её строгими графиками и униформой, то террариум с улитками… это его приватный, контролируемый мирок. Мирок, где он – бог.

Казанцев ощутил в голове щелчок. Хаос фактов выстроился в первую, зыбкую, но уже видимую линию.

– Итак, резюмирую, – сказал он, обращаясь ко всем троим, но глядя на Мельникова. – По кальциевой крошке – углублённая экспертиза: источник, специфика помола, возможные маркеры. Мешки – партия, поставщик, любые серийные номера или производственные дефекты. По фармакологии – все силы токсикологам. Ищем не просто вещество, ищем источник, возможный профессиональный или полупрофессиональный доступ.

Серебряков кивнул.

– Предварительное заключение будет у вас сегодня. Но, Казанцев, – он посмотрел на следователя поверх очков, – если это действительно препарат, и он применялся так эффективно… это не кухонное экспериментаторство. Это знание. Навык. Возможно, медицинский или ветеринарный.

Алиса Игнатова надела тонкие латексные перчатки, будто собираясь прикоснуться не к предметам, а к самой мысли, отлитой в пластике и ткани.

– И ещё одна вещь, Василий, – сказала она, впервые обращаясь к нему по имени. – Когда вы найдёте первого живого свидетеля, который видел «того, кто помогал» на платформе… не давите на описание лица. Такие люди часто не запоминают черт. Они запоминают ощущение: уверенность, спокойная компетентность, «служебность». Право находиться там, где другим нельзя. Его нужно ловить не по фотографии, а по роли, которую он играет в этом театре. По тому, как он заполняет пространство.

Казанцев молча кивнул. Он развернулся и пошёл к выходу. За спиной оставалась стерильная белизна, холодный свет и тихий гул морга. Но теперь в этой белизне проступили контуры. Железная дорога. Технические зоны. Седативное средство. Перемолотая скорлупа улиток. Контроль. Ритуал.

Переступая порог, он позволил себе одну, короткую, как вспышка, мысль: этот убийца не прячется в темноте. Он прячется в самом порядке вещей. В разметке платформы, в расписании электричек, в белом халате, в униформе рабочего. Он – тень, отбрасываемая самой системой. И чтобы поймать тень, нужно понять, как падает свет.