Читать книгу Конвейер - - Страница 3

Шлагбаум поднялся нехотя, с глухим металлическим стоном, будто не открывал проезд, а медленно, под давлением, соглашался на временное вторжение. Казанцев поймал себя на том, что следит не за стрелой барьера, а за руками охранника в будке: как те, в толстых кожаных перчатках, берут документы – не двумя пальцами, а всей ладонью, словно проверяя вес и фактуру; как возвращают их – ровно, без спешки, избегая случайного касания пальцев. Вежливость в закрытых городах всегда особая: она не про уважение к гостю, она про безупречное соблюдение ритуала. Ритуала, который заменяет мысль.

Машина внедорожника, чужая, столичная, въехала за бетонные стены, и Алексин мгновенно преобразился – перестал быть просто городом, стал территорией. Чёткая дорога, идеальная разметка, будто нанесённая сегодня утром, фасады пятиэтажков, покрашенные в один унылый цвет, но без единой трещины, без следов жизни. Всё было слишком собранным, слишком стерильным для обычного провинциального утра. Люди шли быстро, целеустремлённо, без праздного шатания взгляда. У киоска «Союзпечати» стояли двое мужчин средних лет, курили молча, выпуская дым строго вниз, и не смотрели друг на друга. У автобусной остановки женщина поправляла ребёнку шапку, и её руки двигались автоматически, а взгляд был прикован не к лицу сына, а к дороге – будто она ждала не автобуса, а сигнала, команды, оклика.

– Воздух здесь, как в переполненном лифте, – тихо, почти шёпотом сказала Даша, криминалист. – Чистый, отфильтрованный, но на каждого – строго отмеренный кубометр. Хочется открыть окно и вдохнуть грязи.

Игнатова не ответила сразу. Она изучала прохожих, считывая микродвижения: как их взгляды на долю секунды цеплялись за номера внедорожника, как плечи слегка напрягались, а затем – нарочитая расслабленность, взгляд, намеренно отведённый в сторону.

– Они нас уже идентифицировали, – произнесла она наконец, глядя в боковое зеркало, где отражалась удаляющаяся фигура курильщика у киоска. – И теперь делают вид, что не заметили. В этом городе незамеченность – высшая форма вежливости. И безопасности.

На следующем перекрёстке, у здания с вывеской «Административно-хозяйственный отдел», их путь преградила вторая линия обороны – не шлагбаум, а чёрная «Лада» ДПС без опознавательных знаков и сотрудник в обычной полицейской форме, который вышел из машины неспешно, но вышел ровно в тот момент, когда их капот поравнялся с его дверью. Не секундой раньше, не секундой позже. Казанцев отметил эту синхронность и почувствовал холодок у основания черепа: закрытые системы обожают повторные проверки. Это превращает любой визит из события в экзамен, где экзаменатор – сама среда.

– Документы, – сказал инспектор. Голос был ровным, безэмоциональным. Он смотрел не на водителя, а поверх лобового стекла, захватывая взглядом всех троих сразу, сканируя.

Казанцев протянул удостоверение и служебное предписание. Инспектор принял бумаги, держа их за самые края, как берут образцы для дактилоскопии. Он прочитал, не моргнув, вернул, кивнул. Не спросил «куда» или «зачем». Вместо этого задал единственно важный в этой реальности вопрос:

– Сопровождающий из местного управления в курсе вашего маршрута?

– В курсе, – коротко ответил Казанцев.

Инспектор отступил на шаг, дав знак ехать. Его лицо ничего не выражало. Но интерес был. Он просто был служебным, встроенным в алгоритм. Такие люди не любопытствуют. Они сверяют.

Когда они тронулись, Даша выдохнула:

– Это уже не город. Это длинный, бесконечный коридор с освещением по нормам.

Казанцев кивнул, не отрывая взгляда от дороги, отмечая расположение камер.

– Коридор, в котором люди обучены не бегать. И не кричать. Потому что эхо здесь странное – оно не рассеивается, а докладывает куда следует.

Гостиница «Восход» оказалась маленьким, ухоженным зданием с выцветшей вывеской. Холл встретил их запахом дешёвой полироли и тоскливой, дежурной скукой. Администратор, женщина лет пятидесяти с идеально уложенной сединой, встретила их улыбкой. Улыбка была включена ровно в момент, когда стеклянная дверь начала открываться. И выключена на полтона, как регулятор громкости, когда её взгляд упал на удостоверение в руке Казанцева.

– Вам подготовили номера, – сказала она, и её голос звучал как запись автоответчика. – И просили… не задерживаться после размещения. Вас ожидают в управлении.

Слово «просили» висело в воздухе, обрастая ледяными гранями. Оно означало «распорядились», «поставили в известность», «предупредили». Казанцев не стал спрашивать, кто именно. В таких местах «кто» – понятие размытое. Важнее было «что». А «что» было ясно: их движение контролируется.

Номера были одинаковыми: чистыми, тёплыми, безличными. Казанцев положил тяжёлую папку с делом на стол, подошёл к окну. Вид был на внутренний двор-колодец, пустой, засыпанный серым снегом. Он проверил ручку, прикинул толщину стекла – не потому что ожидал слежку в прямом смысле, а из профессиональной привычки: тишина бывает разной. Здесь она была плотной, липкой, звукопоглощающей. Даша сразу выложила на столик свой полевой набор: латексные перчатки в вакуумной упаковке, стерильные салфетки, мощный фонарик с ультрафиолетовой насадкой, диктофон. Привычный ритуал собирания инструментов успокаивал лучше любой медитации. Игнатова села на край кровати, достала свой блокнот с твёрдой чёрной обложкой и вывела одну строку, будто фиксируя не мысль, а диагноз:

«Среда: выраженная социальная анестезия. Рефлекс “не замечать” гипертрофирован. Боль (страх) купируется ритуалом».

– Поедем к Лосеву, – сказал Казанцев, отходя от окна. – Но сначала – найдём точку наблюдения. Кафе, столовую. Не ради еды. Ради того, чтобы увидеть город без официального сценария. В его естественной, повседневной панике.

Они вышли на улицу. Морозный воздух словно резал лёгкие. Они прошли два квартала, пока не нашли «Столовую №3» – заведение с потёртыми пластиковыми стульями и витриной, где под желтоватым светом бугрились пирожки с неопределённой начинкой. Внутри пахло дезсредством, тушёной капустой и чем-то глубоко застарелым – страхом, возможно. За столиками сидели люди: мужчины в идентичных тёмно-синих куртках, женщина в белом медицинском халате, наброшенном поверх пальто, молодой парень с рюкзаком, на котором блестел пропуск в пластиковой бирке. Говорили негромко, почти шёпотом, губы едва шевелились. Казанцев уловил обрывки: «…опять комиссия…», «…держаться тише…», «…не трогай, само рассосётся…». Слова были бытовые, но интонация у них была одна – сдавленная, осторожная, как у людей, которые привыкли, что стены имеют уши, а тишина – смысл.

Казанцев заказал три кофе. Бариста, девушка с бледным, почти прозрачным лицом и тёмными кругами под глазами, пробила чек, не поднимая взгляда от кассового аппарата. Потом всё же мельком глянула, увидела чужие лица, чужой крой одежды, и её глаза мгновенно остекленели, взгляд умчался куда-то в область за их левыми плечами.

– Скажите, – спросил Казанцев нейтрально, будто спрашивая про сахар, – у вас часто останавливаются командированные? Из Москвы, например?

Девушка пожала одним плечом, её руки продолжали вытирать уже сухой бокал.

– Бывают, – ответила она монотонно. – Но обычно… администрация предупреждает. Заранее.

– А если не предупреждает? – мягко встроилась Игнатова, её голос звучал как у врача, задающего рутинный вопрос.

Девушка замерла на долю секунды. Не от страха, нет. Скорее, от внутреннего щелчка, срабатывания предохранителя. Потом её губы сложились в беззвучное, отрепетированное слово.

– Тогда… быстро всё узнают. И предупредят.

Казанцев кивнул, поблагодарил, взял стаканчики. Разговор был исчерпан. Он видел: девушка не грубила и не боялась. Она просто, как хорошо обученный элемент системы, закрыла информационный клапан. Игнатова, уже на пороге, тихо констатировала:

– Видите? Они не отказываются от коммуникации. Они осуществляют её в режиме глухой защиты. Говорят, чтобы не произнести ничего существенного. Улыбаются, чтобы скрыть отсутствие выражения.

Здание городского управления внутренних дел было трёхэтажным, бетонным, без излишеств. У входа их уже ждал майор Лосев – не в форме, а в простой тёмной куртке, с лицом, на котором усталость и напряжение уже сплелись в постоянную маску.

– Приехали, – произнёс он без приветствий, открывая дверь. – Сразу говорю: вам будут кивать, улыбаться и предлагать полное содействие. Но доступ ко всему, что важно, будет дозирован. Как лекарство. Ядовитое. И ещё… – он оглянулся, но на пустой улице не было ни души. – В городе о вашем визите знали, кажется, раньше, чем вы сами решили ехать.

– Как? – не удержалась Даша, понизив голос.

Лосев усмехнулся, но в его глазах не было веселья, только горечь.

– Алексин, детка. Здесь не задают вопрос «как». Здесь изначально исходят из того, что твои действия уже известны. Вопрос только один: «зачем». И исходя из ответа, который они сами себе придумают, будут строить вокруг вас коридор. Иногда – удобный. Чаще – нет.

Он провёл их по пустому коридору в кабинет, лишённый каких-либо следов личности. Ни фотографий, ни сувениров. Только стол, компьютер, сейф и на стене – схематичная карта города. На столе лежали знакомые папки, но теперь рядом с ними Казанцев увидел новый документ – отпечатанное на матричном принтере расписание смен объекта «Прометей» за последние три месяца. Имя Климова и ещё нескольких было подчёркнуто жёлтым маркером. Лосев ткнул пальцем в бумагу.

– Смотрите. Практически все они, перед тем как… уйти, в тот же день или накануне, были на объектовой по внеурочному вызову. Вызову «быстро». Часто ночью. И почти у всех в истории звонков или в мессенджерах последняя отправленная близким фраза… – он сделал паузу, чтобы его слова повисли в тихом гуле кабинета, – …одинаковая. Слово в слово.

Казанцев почувствовал, как по спине пробежал холодный, чёткий, как лезвие, озноб.

– Какая фраза?

Лосев выдохнул и произнёс чужие слова так, будто они обжигали ему губы:

– «Не волнуйся. Сейчас быстро всё сделаем и я вернусь».

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением системного блока. Даша медленно подняла глаза от фотографий. Игнатова на мгновение сомкнула веки, будто проверяя, не исчезнет ли эта информация, если перестать её воспринимать.

Казанцев понял. Это была не просто фраза. Это был пароль. Кодовое словосочетание, которое выключало критику, включало доверие и послушание. Та же механика, что и в деле «Кокон»: вежливая, неотразимая команда, которая делала человека сговорчивым, покорным, пока он не оказывался в ситуации, где «вернуться» было уже невозможно.

– Значит, – медленно проговорил Казанцев, – в этой безупречной системе есть человек. Или люди. Которые имеют право произносить эту фразу. И чьё произношение этой фразы не вызывает сомнений. И есть механизм, который умеет оформлять результат так, чтобы он выглядел как несчастный случай. Аккуратный, технически безупречный, не оставляющий вопросов.

Лосев кивнул, его лицо стало ещё суровее.

– И есть ещё кое-что, – он понизил голос до шепота, хотя кроме них в комнате никого не было. – Один из тех, кого я успел допросить в больнице, перед тем как ему стало… хуже, успел мне сказать: «Если к тебе придут те, кто стучит вежливо… Не открывай. Они не злые. Они просто пришли по работе». Я тогда не придал значения. Думал, бред. А теперь… – он посмотрел на Казанцева, и в его глазах читалось нечто, очень похожее на животный, неконтролируемый страх. – Теперь я понимаю. Он описывал не преступников. Он описывал систему. В её идеальном, смертоносном исполнении.

Казанцев резко встал, отодвинув стул. Звук гулко отдался в казённых стенах.

– Всё. Поехали. К семье первого из них. К Климовым. Прямо сейчас. Пока этот город не успел полностью переварить наше присутствие и выдать на выходе очередную порцию тишины, завернутой в формулировку «несчастный случай». Мы будем говорить с теми, у кого боль ещё живая. Пока её не заморозили в акте о смерти.

Они вышли в коридор. Флуоресцентные лампы мерно жужжали, отливая их лица мертвенным синеватым светом. Им предстояло заглянуть в самую сердцевину молчания. И Казанцев отдавал себе отчёт, что иногда молчание – это не отсутствие звука. Это самый громкий крик о помощи, который уже никто не может услышать. Кроме тех, кто пришёл его остановить.