Читать книгу Душа Города Бога - - Страница 4

Прошло три дня после вербовки Артемия Таврического. Майор провёл их не в кабинете, а в пыльных архивах муниципалитета и в подвалах городского управления, методично отделяя человеческое несовершенство от сверхъестественного феномена. И ему это удалось.

«Предварительный вывод, – чертил он в блокноте, – в городе присутствуют два типа исчезновений. Тип А: рядовые. Тип Б: аномальные».

Тип А был привычным фоном любого города: ушёл из семьи, попал в аварию, стал жертвой преступления. Эти дела имели начало, развитие и, пусть и призрачный, но след. Следы борьбы. Пропавшие личные вещи. Воспоминания свидетелей, которые не стирались, а наоборот, обрастали подробностями.

И был Тип Б.

Дело 1927 года: пропал художник-реставратор, работавший с фресками армянской церкви. Но это была не просто пропажа. Его кисти, оставленные в мастерской, за ночь покрылись пылью, словно пролежали там десятилетия. Эскизы на стенах, которые он делал, буквально выцвели на глазах у коллег, будто их стёр ластик времени. Жена, подавшая заявление, через неделю сама не могла вспомнить цвет его глаз. В деле осталась её собственная расписка: «Больше не считаю его пропавшим. Вероятно, его никогда и не было».

Дело 1978 года: инженер-гидролог, предлагавший проект осушения болот у подножия Тепе-Оба. Исчез. Но это было лишь началом. Его расчёты, хранившиеся в канцелярии, превратились в чистые листы. Фотография в местной газете, где он был в группе коллег, теперь показывала пустое место. Люди на снимке стояли теснее, как будто всегда стояли именно так.

Это были не просто пропавшие без вести. Это были стертые. Стертые из реальности, из памяти, из самого пространства. Их исчезновение было не событием, а противоречием. Как дырка в ковре, которую ткань пытается зарастить, стягивая нити воспоминаний и фактов, пока не останется лишь гладкая, бессмысленная поверхность.

И его предшественники – Кузнецов, Ларионова, Тихонов – были лишь самыми свежими случаями в этом многолетнем, безмолвном списке Типа Б. Майор был не следователем на месте преступления. Он был археологом, пытающимся откопать сам факт того, что преступление было.

Его схемы и логика оказались бесполезны. Как протоколировать дырку от бублика? Как расследовать исчезновение самого исчезновения?

Леденящий ужас от этого осознания заставил его идти на отчаянные меры. Именно это чувство – ощущение, что почва уходит из-под ног вместе с законами причинности, – и привело Майора в логово нового консультанта.

Кабинет Артемия Таврического напоминал кунсткамеру безумного картографа. На стенах висели карты не стран, а сюжетов: «Миграция мифов о карадагском змее», «География городских слухов», «Топография мест силы Феодосии». Повсюду стояли коробки с этикетками: «Обломки разбитых надежд», «Пыль с крыльев местных бабочек», «Неиспользованные сюжеты для вторников».

Артемий сидел за столом, заваленным бумагами, и пил чай из глиняной кружки. Увидев Майора, он просто кивнул на свободный стул.

– «Скала». Чай? Вы выглядите так, будто провели ночь не в постели, а в архиве.

Майор молча кивнул, опускаясь на стул. Несколько секунд он просто сидел, собираясь с мыслями, глядя на пар, поднимающийся из кружки.

– У меня есть вопрос, – наконец начал он. – Профессиональный.

Артемий налил ему чаю и отодвинул в сторону несколько свитков, давая понять, что всё внимание принадлежит гостю.

– Слушаю.

– В вашем… понимании этого места… – Майор тщательно подбирал слова. – Бывало ли такое, что город не просто отвергал людей, а… стирал их? Полностью? Из документов, из памяти, даже из фотографий?

Артемий поставил свою кружку, его глаза заинтересованно блеснули.

– Стирал? Как старую запись с магнитофонной ленты? Интересная формулировка. Расскажите подробнее.

И Майор рассказал. Сначала скупо, отдельными фактами – о реставраторе, чьи эскизы выцвели, об инженере, исчезнувшем с группового фото. Потом всё откровеннее – о своих предшественниках, чьи дела заканчивались странными расписками и диагнозами. Он не планировал так раскрываться, но тихое, ненавязчивое внимание Артемия развязывало язык. Этот человек не перебивал, лишь изредка уточнял детали, и от этого исповедь становилась всё более полной.

– То есть вы предполагаете, что это не случайность, а некий механизм? – уточнил Артемий, когда Майор замолчал, опустошённый собственным признанием. – И он работает здесь не первую сотню лет? Любопытно… очень любопытно. Я слышал отдельные легенды, но чтобы такая система…

– Мои методы здесь бессильны, – признал Майор, впервые озвучив это вслух. – Нельзя расследовать то, чего не было. Нельзя найти то, что не просто скрыли, а… аннулировали.

Артемий задумчиво помешал ложечкой мёд в своей кружке.

– Не пытайся найти здесь объективную реальность, Майор. Объективная реальность – это просто коллективная галлюцинация, заверенная нотариусом. А в этом месте лицензию на реальность выдают и отзывают без предупреждения.

– Понимаете, «Скала», если это и правда механизм, то он явно работает не с фактами. Он работает с… нарративом. С городской мифологией. Возможно, стоит попробовать подобраться к нему с той же стороны?

– С какой стороны? Сказок? – в голосе Майора прозвучало разочарование. Он ожидал большего.

– Нет, – Артемий мягко улыбнулся. – С точки зрения исследования. Если город помнит всё в виде историй, образов, ощущений, давайте найдём самую первую историю об «изгнании». Самый древний слой этой аномалии. Только искать будем не в архивах, а в… ну, назовём это «коллективной памятью места». Метод активного воображения. Это же по-вашему, научно – выдвинуть гипотезу и проверить её?

Майор смотрел на него. Это всё ещё звучало как безумие. Но в словах Артемия была железная, неопровержимая логика: чтобы понять противника, нужно говорить на его языке. А язык города, судя по всему, был языком мифа.

– И как это работает? – спросил он, уже без прежнего скепсиса.

– Как сошествие к истоку, – голос Артемия стал тише и размереннее. – Туда, где сон камня, воля людей и дыхание моря сплелись в один узел. Мы найдём точку сборки. Я буду проводником. Решение – за вами.

Майор посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки. Затем медленно разжал их. Что ему оставалось? Возвращаться к своим схемам, которые уже доказали свою несостоятельность?

– Я слушаю, – сказал он.

– Отлично, – Артемий отодвинул чайник и достал из ящика стола небольшую глиняную фляжку. – Тогда начнём с изменения перспективы. Попробуем найти того, кого город стёр самым первым. Для этого нам понадобится не чай, а кое-что… древнее. И немного вашего доверия.

Он разлил по двум глиняным кубкам густое, смолистое вино.

– Итак, «Скала», вы хотите понять механизм отторжения? – Артемий протянул один кубок Майору. – Город, как хороший рассказчик, не любит лишних персонажей. Тех, кто портит композицию. Давайте найдём самого первого такого персонажа в его летописи. Для этого нам нужен не просто факт, а его вкус. Буквально.

– Я предпочитаю факты вымыслу, – сухо заметил Майор, принимая кубок.

– А я стираю эту грань, – улыбнулся Артемий. – Метод – погружение. Выпейте. Пусть это вино станет ключом к двери, за которой шумит древний симпосион.

Заметив легкое непонимание в глазах Майора, Артемий пояснил:

– Симпосион – от греческих слов «sym» (вместе) и «posis» (питьё). «Совместное питьё». Это не просто попойка, как у нас теперь называют «симпозиум», превратившийся в скучные доклады. Для эллина это был краеугольный камень культуры. Ритуал, где вино, разбавленное водой, текло рекой, но пьянство осуждалось. Цель – раскрепостить ум для философии, поэзии, политики, но не утопить его. Это был танец разума на грани опьянения. Город, который вы знаете, Майор, родился здесь, за этими столами. И он до сих пор помнит свои правила.

Майор, следуя протоколу эксперимента, сделал глоток. Вино было терпким, пахло кожей, солнцем и морем. Он закрыл глаза, следуя инструкциям Артемия: «Представьте звук прибоя… Шум толпы на агоре, центральной площади, где кипела жизнь древнего города… Запах жареного мяса и масляных светильников…»

И случилось странное. Шум машин за окном превратился в отдалённый гул толпы. Запах пыли и старых бумаг сменился ароматом виноградной лозы и оливкового масла. Твёрдый стул под ним стал мягкой подушкой, а его строгий костюм растворился, заменённый лёгким хитоном.

Он открыл глаза. Он сидел в просторном андроне, мужской пиршественной зале древнегреческого дома, опираясь на локоть. Воздух был густ от винных паров и философских споров. Перед ним на низком столе стояли кратеры с вином, блюда с сыром, оливками и фигами. Он был на симпосионе в Феодосии. Вернее, в её античном предке.

«Протокол погружения. Легенда: аристократ. Имя… установить не удалось. Окружение: греческие колонисты. Цель: наблюдение.»

Его «хозяином» был богатый торговец по имени Клеон, человек с умными, веселыми глазами и быстрым языком. Рядом сидел суровый воин Терон. И был ещё один гость – высокий, широкоплечий мужчина с жесткими чертами лица и золотыми серьгами в ушах. Скиф. Арик, как его представили. Знатный воин, находящийся при греческом дворе с дипломатической миссией.

Греки пили разбавленное вино, вели споры о Гомере и Платоне. Их жесты были отточены, речи – витиеваты. Это был сложный языковой и культурный код, где фраза «Ты пьешь вино, как фракиец» звучала не простым наблюдением, а смертельным оскорблением, обвинением в варварстве. Предложить неразбавленное вино значило заявить: «Ты мне не ровня, и нашим умам не сойтись в честном споре». Каждое слово, каждый жест имели свой вес и двойное дно, будучи ходом в изощренной игре, правила которой знали лишь свои.

Арик скифский смотрел на это с нарастающим нетерпением. Его культура знала иные пути к изменённому состоянию сознания – сакральные, быстрые, дымные. В степи для этого разжигали костры из особых трав в закрытых шатрах, вдыхая дым, вводящий в транс за считанные минуты. Вино же казалось ему слабым и слишком медленным напитком для такого дела.

– В степи мы пьём чистый напиток богов! – провозгласил он хриплым голосом, и, не дожидаясь кратера, налил себе неразбавленного вина из самого сосуда. – Эта вода – для рабов и баб! Зачем тянуть? Цель – увидеть лики духов!

Греки вежливо улыбнулись. Клеон попытался объяснить, что культура пития – это часть культуры мышления, что симпосион – это путь к катарсису через беседу, а не к забытью. Но Арик уже осушил свою чашу и налил новую. Его лицо быстро раскраснелось, глаза налились кровью. Он не слушал, он стремился к одной цели – догнать привычное ему состояние транса, но чужим, неподходящим инструментом.

Майор-аристократ наблюдал с холодным интересом. Он видел, как скиф, пытаясь влиться в общество, на самом деле лишь подчёркивал свою чужеродность. Его громкий смех был не к месту, его шутки – грубы, его философские возражения – примитивны. Он был как неуместный аккорд в отточенной симфонии. Да, скифы – великий народ, хозяева степей, часть истории Таврии. Но Феодосия была иным миром. Она была греческим проектом, попыткой построить идеальный полис по своим законам. И этот закон не терпел тех, кто не мог услышать его музыку.

– Посмотрите на него, – тихо прошептал Клеон Майору, кивая на Арика, который, спотыкаясь, пытался рассказать скабрёзный анекдот. – Сильный воин. Но он не слышит музыки нашего мира. Он пытается петь свою песню в нашем хоре. Город… он таких не держит.

Майор почувствовал лёгкий холодок. Фраза «город таких не держит» прозвучала с той же неотвратимостью, с какой в его времена звучал приговор «дело передать в особый отдел».

Ночью Арик, окончательно пьяный, уснул прямо в андроне, уронив голову на стол. Греки, покачивая головами, разошлись по своим покоям.

Утром Арик исчез. Не ушёл, не уехал. Исчез. Его подушки и одеяло были аккуратно сложены, как будто его никогда и не было. Когда Майор спросил о нём, Клеон лишь удивлённо поднял бровь.

– Кто? Арик? О, это был сон, навеянный вином. Или тебе приснился дух степи? Бывает. Не забивай голову.

Никто из слуг, никто из гостей не помнил скифского аристократа. Никто. От него не осталось ничего, кроме поговорки, которую с лёгкой усмешкой повторяли рабы, убирая зал: «Напился, как скиф».

Резкий запах полыни ударил в нос. Майор вздрогнул и открыл глаза. Он снова сидел в кабинете Артемия. В руке он по-прежнему сжимал глиняный кубок. Артемий с интересом смотрел на него.

– Ну что, «Скала»? Нашли первого «исчезнувшего»?– Он был стёрт, – тихо сказал Майор, его голос был непривычно хриплым. – Не изгнан. Стерт из памяти. Как файл. Он не понял правил. Он пытался применить свои инструменты в чужой мастерской.– Город редактирует свою историю, – философски заметил Артемий. – Убирает лишних персонажей. Скиф не вписался в миф. Он был диссонансом. А город любит гармонию. Он греческий по духу. И он защищает свою сущность.

Майор встал и подошёл к окну. Тот же город, те же огни. Но теперь он видел за ними не просто дома и улицы, а гигантский, живой механизм, веками оттачивавший свои защитные реакции. Механизм, который не просто не пускал, но и заставлял забыть о тех, кто пытался войти, не зная пароля.

«Вывод, – мысленно резюмировал он, глядя на своё отражение в стекле. – Механизм отторжения существовал всегда. Он не просто выдавливает. Он стирает. Он заставляет забыть. Мои предшественники… Кузнецов, Ларионова, Тихонов… они не уехали. Они были стёрты. Город не оставляет о них памяти. Я – следующий чужак в этой очереди. Следующий на стирание. Но теперь я знаю, что ищу».

Он обернулся к Артемию.– Мы продолжаем. Мне нужно понять, как это работает. И как этому противостоять.

Он больше не был просто куратором, выполняющим приказ. Он был целью. И это меняло всё.